842, или Снега Медео.

Саулемай.

 

Своей вертикальной струнной стройностью деревья скрепляли ломкую горизонтальную линию гор. Сосны? Пихты? Ели? Будучи городским жителем, Андрей не знал названия зеленоватых и голубых деревьев. Кажется, он что-то слышал о елях из Тянь-Шаня, что высадили в окрестностях Медео. Еще вспомнилось выражение из «пиратских» романов детства: «мачтовые сосны». Андрей как будто услышал скрип сосен, который навевал летучие голландские воспоминания о море, соленом ветре, сундуках с золотом и натянутых ветром белых парусах. Сквозь ровные паруса облаков расплывчато просвечивало лимонное солнце марта. Метеорологические службы обещали нечто абстрактное и поэтичное: «К вечеру ожидаются кратковременные снежные осадки».

Ели и сосны выстроились лесенками так тесно, что казалось, в предчувствии сильного снегопада или селя, они подбадривали друг друга, изо всех сил цепляясь за горные склоны. Деревья как люди, догадываются о смерти, о том, чего не может быть, но что как будто бы происходит. Оттого, как и люди, деревья держатся за жизнь как могут.

Мягко притормаживая, водитель идеально вписывал огромный как океанский лайнер, раздувшийся от спеси автобус в повороты серпантина, затем, при выходе на прямую, плавно прибавлял газ. Мастерский артистизм шофера, сосредоточенно улыбчивого молодого казаха, рождал обманчивое чувство защищенности. Пассажиры тихо переговаривались между собой, сзади сдержанно смеялись.

Андрей вложил старательно очиненный карандаш в белизну нетронутых страниц и закрыл тетрадь. Между карандашом и бумагой не случилось ни разврата, ни хотя бы любви.

Саулемай молчала, вымучивая предстоящий разговор, правда, однажды она улыбнулась про себя, он уловил это мгновение по её легкому, спокойному выдоху. Андрей стал злиться. Не беда, что за время пути они ни о чем не поговорили, не беда, что он так ничего и не записал, беда в том, что он ничего не придумал, а, между тем, задание по диалогам надо было выполнить. Ничего, все придумается само собой, сегодня, перед сном, именно такой опыт Андрей обрел в последнее время. И наутро, после просветления неба, нужно будет все вдумчиво подотчетно записать, как будто под отчетливую диктовку. Свои материалы для газеты «Вечерняя Алма-Ата» Андрей готовил именно так, процесс перестал быть мучительным и главный редактор хвалил его колонки, это радовало.

Они подъезжали, за финальным поворотом возникло мгновенное впечатление: Медео, противоселевая плотина, кафе, деревья, облака, матовое солнце, горы. На конечной остановке водитель плавно затормозил автобус, заглушил двигатель, с «пневматическим» шипящим звуком раскрылись двери. Не глядя друг на друга, Андрей и Саулемай замерли, в ожидании, затем последними вышли из салона. У автобуса неприятно пахло смесью бензина и талого снега.

– Кофе? «Сова espresso бар» или «Aloha»? Или сразу идем на плотину?

– Ты мужчина, ты решай. И, пожалуйста, не злись.

– Я хочу решить так, как хочешь ты, – Андрей подумал: «Нам уже не надо разговаривать, мы все понимаем без слов», и затем: «Молчаливое предательство еще страшнее».

– Я хочу кофе, – она думала совсем не о кофе, Андрей понял это.

– Тогда «Сова».

– Там дешевле?

Он не ответил. В кафе они заняли пустой столик у окна. Со «снежным шуршанием», Андрей помог Саулемай снять куртку, разделся сам, затем достал из тетради карандаш и коротким и резким движением сломал о стол грифель. Саулемай с мгновенным ужасом посмотрела на Андрея, как будто он свернул шею живому голубю.

– Не будет соблазна записывать, – морщась, пояснил Андрей.

– Ты не сможешь не думать.

– Это другое.

– У меня есть шариковая ручка, я же учитель, помни.

Андрей кивнул и спрятал в карман сохранившую девственность тетрадь и временно обезглавленный карандаш. К ним подошла неуклюжая своей юностью, смешно стеснительная официантка. Они заказали кофе. «Что толку думать, если не можешь записывать?» Андрей не знал, как пойдет диалог его героев. Вся надежда на предутреннюю ночь. Как именно он скажет ей о своем отъезде? Что ответит она? И что она подумает? И сможет ли он прочитать ее мысли? Как сообщить ей о Москве? Это, как признаться в измене. «Я уезжаю» – «А как же мы? А я? Ты вернешься?» Он подумал: «Не знаю», но сказал другое:

– Не люблю использовать шариковые ручки.

Он подумал вычурное, тускло-фальшивое, что-то вроде: «Как противостоять обойме беспраздничных дней, серых одинаковых и тяжелых, как свинцовые пули?»

– О, да! Ты как Эрнест Хемингуэй, – она произнесла эти слова с воздушным воодушевлением, но затем интонацией и вздохом упала в непреодолимое, – и как все это будет? Русский с паспортом Казахстана? Ты будешь снимать квартиру? Это же дорого. Придется и учиться, и работать. Гражданство, вид на жительство, виза, регистрация, деньги, у меня голова идет кругом… 

– Я попытаюсь, – он не знал, что будет дальше. И она не знала. И никто не знал. Это уже не развлекает даже Бога.

– Когда ты закончишь курсы, тебе будет за тридцать, а мне около.

– Я еду и поэтому.

– Но ты вернешься? – безнадежно спросила Саулемай, даже не прося ответа.

«Не знаю».

Им принесли кофе, сахар и сливки в игрушечном сливочнике. С застывшей улыбкой будущего серийного убийцы, в кафе вошел их водитель, он купил большую кружку кофе. Возвращаясь к своему автобусу, водитель отпил на ходу. Даже со стороны было видно, спокойный шофер приземленно и практично счастлив.

– Посмотрим.

– Не лги ни себе, ни мне, в Казахстане, как и в России, не снимают кино, кино снимают в стране под названием Москва.

– И все-то ты знаешь.

– И потом, – Саулемай не смотрела на него, – с чего ты решил, что сможешь писать сценарии? Журналист и сценарист – разные ремесла.

– У меня нет другого выхода, – он подумал: «Только разломав жизнь, можно понять, есть ли внутри судьба».

Нет, все будет иначе. Он уедет в Москву, там он рано или поздно, но встретит её, свою новую девушку. Пока это не будет изменой. Они будут просто «общаться», но закончится все именно изменой. Андрей ничего не скажет Саулемай, затем это повторится. Да и в самом деле, кто я такая? Учительница младших классов и все мое имущество – койко-место в общежитии, а он журналист в «Вечерней Алма-Ате», который смог поступить на Высшие курсы режиссеров и сценаристов. А куда деть их общие пять лет? Сказать ему об этом? Но он все знает и без меня. И он мужчина, он уже решил. Он решил уехать, а со мной – «как получится».

Она отодвинула чашку с кофе и вздохнула. Что толку пить кофе, не чувствуя вкуса?

– Не вздыхай, все будет хорошо, – он подумал: «Пять лет назад Саулемай поразила меня своим сходством с молодой Анук Эме. Блестящие глаза, обморочной черноты, её женственный жест, поправляющий волосы, как в картине "Мужчина и женщина", её подвижные губы, – подлинная копия».

– Так всегда говорят в безнадежной ситуации, – Саулемай выговорила это с тоской, – чтобы хоть что-то сказать. Как по мне, так лучше промолчать.

Андрей промолчал: «Именно».

– Наша с тобой ситуации не безнадежная. Я сниму квартиру, и ты приедешь ко мне.

– У меня в Каскелене родители, куда они без меня? Да и у тебя немолодая одинокая мать, ты… – «ты об этом подумал?», Саулемай не договорила эти слова. Мать Андрея была последней надеждой.

Глубоко вздохнув и задержав дыхание, темнея, превращаясь в тучи, облака вобрали тяжелый холод. День преждевременно стал тревожным вечером.

– Я думала, мы поженимся, – тихо продолжила Саулемай, Андрей сделал вид, что смотрит на снег, возникший за окном.

Снег, как смерть, как любовь, как сон, вот его нет, а вот ты уже спишь мертвым влюбленным. Кто видел, как на землю падает первая снежинка? Не зная подробностей, Андрей интуитивно понимал, снег в горах – это не к добру. Он несколько раз видел снегопад в горах, но никогда не мог определить его начало. Андрей не думал о матери, мать – это прошлое, а он думал о будущем, о Москве. Москва представлялась в виде авиационного черного ящика, который открываешь после крушения, что было впереди, и узнаешь окончательные, роковые разгадки смерти и жизни.

– Что-нибудь придумаем, – на самом деле он не знал, хочет ли он, чтобы Саулемай приехала к нему в Москву.

– Еще одна пустая фраза, она означает: «Ничего».

Он видел, как водитель, точно маневрируя, развернул автобус, готовясь вернуться в город. Наблюдать за работой шофера было одно удовольствие.

Снег повалил гуще, Андрею показалось, он услышал гул в горах. Кажется, поход на плотину сделался бессмысленным. За всю свою жизнь в родной Алма-Ате, он так и не удосужился узнать, сколько ступенек у плотины Медео? Восемьсот? Тысяча? Хотелось честно понять на практике, не заглядывая в энциклопедии, но, поднимаясь множество раз на плотину и каждый раз считая, он каждый раз сбивался со счета.

Саулемай нервно усмехнулась:

– Кажется, мы приехали на Медео как снобы, выпить по чашке кофе?

«И поговорить».

– Ты читаешь мои мысли.

– Хочешь вернуться? Я продолжаю читать твои мысли.

– Вероятно, нам придется, – он кивнул на окно, – сплошной снег.

– А по прогнозам обещали небольшой снежок. И не сейчас, а ближе к вечеру…

Он подумал: «И прогнозам не верь».

Саулемай закусила губу и отвернулась к окну. Отлично, когда столик у окна, в любой момент можно сделать вид, что смотришь в окно. Саулемай уже видела эту картину, она одна едет на Медео. Андрей уедет в Москву, он уедет насовсем, он никогда не вернется, если надо, он бросит и мать, и ее, Саулемай. Все в жизни происходит именно так, навсегда. И она приедет в это их кафе одна. В ее жизни будет ее школа, ее малыши-коротыши-первоклашки, ее общежитие, пока еще крепкие, но уже пожилые родители, и больше ничего, – «и это будет всё, и это будет вечно». Какое-то время она будет ждать его, потом все закончится. Жизнь оборвется именно так.

Это было унизительно, но Саулемай захотелось заплакать. Андрей похолодел. «А вдруг она права, и мне не привидятся мои сценарные диалоги?» Он смог отогнать эту мысль, подозвал юную официантку, расплатился за кофе. Они вышли из «Совы», застегнули куртки, надели капюшоны. Дрожащими пальцами Саулемай цепко взяла Андрея за руку.

Погаснут звезды, закончится время, исчезнет всё, а они с Саулемай так и будут сидеть друг напротив друга в этом кафе, и будет Медео, ели и сосны, снегопад, горы, облака, плотина и лимонное южное солнце марта. Мысль была настолько гипнотической и сильной, что Андрей, похлопав себя по карманам куртки, открыл дверь и заглянул в кафе.

– Что-то забыл? – Тон у Саулемай был шаткий, пограничный, готовый сорваться или в крик во время шторма, или в температурный любовный шепот.

– Показалось, – плотным, но легким как снег безразличием он укрыл потрясение от увиденного, – так плотина или автобус?

– Ты мужчина, ты решай.

Снег шел хоть и проглядной, но стеной. Хлопья были такими прекрасными в своей инфернальной бесшумности, что казалось, они сыплются из потустороннего мира.

Он понял, чему про себя улыбнулась Саулемай, там, в автобусе…

– Я хочу решить так, как хочешь ты.

…она вспомнила их первый поцелуй, первая снежинка пустого снегопада.

– Я хочу, чтобы ты остался, – Саулемай подумала о том, что у нее, может быть, еще есть шанс, пока они будут карабкаться по этим чертовым ступеням.

Понимая, о чем она думает, он задавил истерику, сильнее, до боли сжимая её руку, и, прищурив глаза, двинулся сквозь невесомый снег в сторону плотины. Надо сосчитать ступени, возвращаться в город сейчас было бы нелепо. Андрей подумал: «В последний раз», но сказал другое:

– Мы должны сделать хотя бы это.

(Март 1988, Медео – апрель 2020, «Гин-Но Таки», Верхние Лихоборы)

Чужие девушки.

(закладка, выпавшая из старого курортного романа)

Живешь с девушкой четыре дня, а на пятый приезжает ее муж, а тебе улетать только послезавтра. И вы сидите в кафе, смотрите на пляж и на закат, пьете чай со льдом и как актеры произносите по очереди чужие бессмысленные слова. Главное в этой ситуации все делать лицемерно искренне. Убедительно улыбнуться, крепко пожать ему руку, «поддержать разговор», и думать при этом: «Боже мой!»

Потом она прольет свой чай, и вы будете докучливо помогать хорошенькой официантке вытирать стол, и закажете новый чай, и «продолжите знакомство» – болезненный и непонятный её каприз. Наконец, мизансцена закончится, и они уйдут, оставив марево кошмара. А ты будешь сидеть в этом жарком мареве, слушать неразборчивую музыку, что магнитофонно играет в кафе, наблюдать за детьми и людьми на пляже и думать о Насте и о Виктории, о Москве и о том, почему именно тебя выбрала такая нелепая жизнь. Это пройдет, надо только затаиться и переждать, а сейчас и до самолета ничего не поможет.

– Обсчитайте меня.

– Может быть, еще что-то желаете?

Замерев, официантка бесшумно положила на стол счет. Злобно завыл пляжный ребенок, судя по басу – девочка, папа тут же стал подобострастно утешать дочь. Солнце село за горизонт, но музыка продолжала назойливо звучать, рассчитывая на вечность батареек…

– Нет, прелесть моя, на сегодня мне достаточно.

(Москва – Одесса, Аркадия – Москва, август 2005, июнь 2019)

Дождливые сны Буэнос-Айреса.

Шелест дождя так завораживал, что он решил проснуться. Подумалось в полудреме, предрассветное время, ноябрьское начало лета – отличная заставка рассказа…

Он открыл балконную дверь номера, и тёплая дождевая взвесь смешалась с прохладой кондиционера. Слушая дождь, он вернулся в кровать и завернулся в простыню.

Под такой дождь хорошо, не замечая, засыпать вновь и при этом необременительно думать о чем-то приятном. Спать наяву и видеть во сне, счастливо не запоминая, ответы на все вопросы, что может быть лучше?

Сегодня был уже второй вторник, как он поселился в этом отеле и он, наконец, решил записывать свои впечатления, помня строчку, что пришла в голову накануне: «В твоих рассказах всё по-настоящему, не как в жизни, так и пиши».

Заснуть не получалось, вместо этого он, неженатый двоеженец, вспомнил девушку по имени Лаура, девушку «имени Петрарки» с аурой той Лауры – так ему хотелось думать. Затем некстати – бывшие всегда некстати – вспомнились его московские жены, его «единственные любови». Воспоминания были как стоп-кадры старого кино, они не развивались в сюжеты и не причиняли боли, за один только этот дар он был благодарен городу Добрых Ветров...

Позавчера его познакомили с управляющим отеля – очки серого «дыма», влажная безвольная ладонь пожилого ребёнка, странно, скошено крашеные усы – через минуту он не помнил, как выглядел этот мужчина, сколько ему было лет и как его звали. Подумалось так: «Управляющий был из тех, кто ложился спать в солнцезащитных очках». Он забыл записать это в блокнот. Записал другое: «Умер в жизнь, живи в смерти сиротой»

За неделю жизни в отеле он интуитивно составил свой распорядок дня, завтракая в полдень в пустующем ресторане, обедая в привычном одиночестве там же, около пяти вечера. В этом небольшом отеле его звали «странный русский писатель» – он всюду ходил с блокнотом Moleskin и вечно старым и модным пером Parker.

Он гулял по соседним с отелем направлениям, выбирая улицы по музыкальности их названий, не углубляясь пока в город, зная по опыту, взаимная любовь придет сама.

В двух шагах от отеля он обнаружил открытое кафе, уютное запахами молотых кофейных зерен, корицы и углей.

По вечерам он пил здесь кофе, сидя под плотно полотняными, вибрирующими на ветру навесами-тентами. Однажды он увидел, как по туго натянутому навесу, мягко ступая, обозначая ямки исчезающих следов, осторожно прошла кошка. Дойдя до обрывающегося края, кошка замерла на секунду, затем сильно оттолкнувшись, бесшумным фантомом исчезла в темноте…

Кофе ему приносила «девушка Петрарки», молодая мулатка Лаура – изумрудные глаза, откровенно смущенная улыбка, вьющиеся черные волосы до ровных плеч пловчихи – в ней ощущалась сдержанная темная сила, на многое способная и, как ему показалось, согласная.

На груди Лауры, приземлившись на мелкую цепочку белого металла, жила серебряная стрекоза в форме крестика. Подумалось о неярком, в сравнении с коллекцией бабочек, собрании стрекоз, затем это: «Малиновые губы с привкусом оливок». Добавить ли к малиновым губам слово «искусанные»? Вероятно, позже…

«Аура Лауры» – хорошее название для плохого рассказа. Он записал эти слова при их знакомстве. И следом: «Все тяжкие лёгкого флирта» – черновая строчка белого стиха.

Лаура наклонялась, выгибая гибкую спину, и он видел в трепетном разрезе блузки её грудь и серебряную стрекозу-крестик. В эти острые мгновения он думал о том, что, кроме прочего, любовь – это когда и как женщина ставит перед тобой чашку кофе...

Кофе был отменно крепкий, правильно сваренный, здесь его подавали в почти игрушечных белоснежных чашечках с толстыми стенками-краями. Пить кофе из таких чашечек было особенно вкусно. Он пил – с перерывом на размышления и на записи – три чашки, каждый раз находя взглядом и подзывая улыбкой Лауру. Через два дня она знала наизусть, что нужно этому «странному русскому писателю», а он знал наизусть «официальные» части её груди, сокрытое же пока не вызывало привычного волнующего интереса натуралиста-исследователя – незнакомый город был притягательнее и ему не хотелось сейчас примешивать к этим отношениям кого-то третьего.

…Он повернулся на бок, глядя на марлевое марево моросящего дождя за рассветными окнами номера, подумал о том, что всё же надо заснуть...

Дождь начался вчера, поздно вечером, когда он сидел в своем кафе. Рядом, на перекрестке, в неслышном напряжении беседовала юная пара – загорелая она и бледный он. Угловатыми жестами юноша напоминал неопытного дирижера. Сдерживая истерику, не желая подчиняться, девушка беспрерывно поправляла рыжую челку. Не уступая, молодые люди хладнокровно смотрели друг другу в глаза.

Оценив её загар, он почему-то подумал о том, что загорала девушка голой и явно не с этим парнем. Вслед подумалось, песок на пляже – это точки и многоточия всех предложений мира…

Когда начался дождь, девушка торопливо достала из необъятных недр небольшой сумочки складной зонт, молодой человек нервно перехватил зонт и с третьей попытки раскрыл капризный алый купол. Он и она придвинулись друг к другу, но не стали ближе…

Он записал эту фразу в свой блокнот. Затем зачеркнул строчку: «Ленивые линии ливня».

Молодые люди отчего-то не пошли под тенты кафе, видимо, им было важно стоять вот так, в близком отдалении друг от друга, прочно отгороженными от ненастного ветряно-ветреного мира ненадежным дамским зонтом – всё здесь было дождливо лживо…

Несколько капель дождя попали на раскрытые страницы блокнота и слова «…но не стали ближе…» слезно расплылись бледнеющими чернилами. Остались только: «Он и она придвинулись друг к другу…» Может быть у них… у него… есть шанс?

Пахло дождем, ожиданиями, кофе, влажной бумагой, надеждами.

Блаженно ни о чем не думалось…

Молодой человек, передав зонт девушке, достал сигареты, спички, закурил, и в заторможенном спокойствии, как на эшафот, мужественно шагнул в ночной уже дождь, всё было решено окончательно – шанса не было. Девушка, с облегчением замерев, даже не посмотрела парню вслед.

Кофе, дождь, ночь, это и его собственное расставание, словом, всё, включая записанные строчки, было настоящим…

Он стряхнул акварельные разводы чернильного дождя со страниц и, заканчивая историю, закрыл блокнот.

Став частью города, влюбив его в себя, я обязательно напишу об этой улице, и об этой мимолетной драме на перекрестке, я напишу о кошке, что гуляла сама по себе по полотняному навесу кафе, напишу об усах и очках Аугусто Пиночета управляющего отелем, я напишу о неисследованной пока ещё утренней улыбке Лауры, о серебряной стрекозе, что счастливо живет на пикантной границе её волнующих холмов…

Надо продлять визу и спасаться здесь: надо пить вечный ночной кофе в застывшем времени, где всё окончательно решено; надо писать путеводные очерки чутким четким почерком, обналичивать гонорарные чеки от издательства, превращая заметные заметки в таинственные главы; надо закрутить роман с этим городом, и тогда, возможно, иллюзорная игра станет реальной жизнью – именно в этот момент, когда в дождливой тьме погасла сигарета молодого человека, он понял, что спит…

(Москва – Буэнос-Айрес – Москва, 3-10 ноября 2015 г.)

Держать удар.

– Вы распишитесь?

– Расписаться? – он открыл глаза. Запахи и звуки усилились. Из буфета потянуло вкусными ароматами домашнего борща. «Всё на твоей малой родине, в Кургане мило, по-домашнему, – подумал он, – даже запахи из больничной кухни»

– Да, распишитесь, пожалуйста!

Перед ним стояла худенькая девочка, «головастик» лет шести. Внимательные глазищи. Белые кукольные губы. Густая меловая челка. Бейсболка с лихо заломленным козырьком, с надписью: «Россия#1» оттопыривала чуткие ушки. Розовый девчачий рюкзачок. Большие потертые кеды (на вырост?), полосатые носочки «от Карлсона», желтая майка (лидера?), красные коротенькие штанишки.

– Как тебя зовут?

– Лиза, – от девочки пахло сливками.

– Привет, Лизик-Лисик, – он улыбнулся, – а я Андрей.

– Привет, – она пожала плечиками, соглашаясь, но не одобряя его «детский» тон.

– Лиза, – он сделался серьезным, – а зачем мне надо расписаться?

– Чтобы мы с мамой мыли здесь полы, – Лиза с явным сожалением насупила белесые бровки, – но только по четным числам. – Она подумала и уверенно добавила: – Мы с мамой очень хорошо моем полы.

– Где надо расписаться?

Взволнованно задышав плотным брюшком, Лиза привычным, уверенным движением скинула рюкзачок, извлекла из бездонных его недр ободранную куклу, нервно хихикнула: «Маша, я же тебе говорила, у нас больше подписей!», затем быстро вернула куклу на место, достала мятую тетрадку и толстенькую ручку. А он подумал: «Что же тут, конкурс? На мытье полов? По четным числам? И побеждает тот, кто соберет больше подписей?»

– Вот здесь, – Лиза ткнула испачканным зеленкой пальчиком в раскрытую тетрадку, – и число поставьте.

– А какое нынче? – как водится, он мгновенно забыл число.

Она терпеливо подсказала ему. Он покорно поставил число, расписался. 

Лиза, опять растревожив куклу, стала запихивать тетрадку в рюкзачок.

– Подожди меня, – сказал он, поднимаясь с места, – я сейчас.

Лиза молча кивнула. Этот странно взрослый ребенок вообще мало говорил.

В буфете он купил кило дорогих конфет, две огромные плитки шоколада: горький черный и молочный белый, пять алых яблок, кисть крупного фиолетового винограда. С пакетом вернулся к Лизе. Раскрыл пакет, показал содержимое.

– Это тебе. В подарок.

Скосив глаза к порозовевшему носику, Лиза сунула мордочку в пакет. Вдохнув ароматы, оценила.

– Спасибо!

«Мне зачтется»

– А это, – он достал из бумажника две купюры, – маме передашь.

Лиза серьезно и сосредоточенно смотрела на деньги.

– Мы не берем милостыню, – сказала Лиза, не отводя взгляда от денег, – мы не нищие.

Видимо, папы у Лиза не было. Она и мама были единые. Мы. Плюс потертая жизнью кукла Маша, конечно...

– Это вам за работу, – сказал он как можно убедительнее, затем добавил невпопад, – я же расписался.

Лиза взяла купюры, сложила их в прямоугольник и намертво зажала в побелевшем кулачке.

– Я пошла? – она показала ему кулачок.

Он понял, Лиза предоставляла ему последнюю возможность вернуть безрассудно потраченные деньги.

– Иди. И поклон маме передай.

– Передам.

Суетливо заплетаясь своими нелепыми кедами, Лиза пошла по больничному коридору, волоча тяжелый для нее пакет. В том, как Лиза несла пакет, ощущалась привычка к трудностям. А он сел на место и закрыл глаза. Каково это, жить в полной темноте? Он знал, сейчас, в эти крохотные мгновения Лиза была счастлива. А он успокоился. Думалось так: «Я не справлюсь с этим испытанием, значит Бог не пошлет мне его». И затем: «Помоги мне, Лизик-Лисик, помоги мне!»

Открылась дверь кабинета. За эти дни он заучил наизусть эту дверь. Чуть перекошенная ручка. Трещина рядом с верхней петлей. Следы от краски в правом нижнем углу. Табличка: «Врач-офтальмолог Надежда Николаевна Родина». Со щербинкой на «о» в фамилии «Родина». Он ощутил неприятный запах медикаментов, который разбавил тонкий аромат женственного парфюма. Этот аромат хотя бы отчасти смягчал трагизм предстоящего сюжета.

– Ну что, больной, вы готовы?

«Помни, тебе зачтется, помни, помни!»

– Доктор, – он встал, – как все же хорошо, что вы такая красавица.

Надежда Николаевна была высокая энергичная брюнетка в окрестностях тридцати пяти лет с пронзительным и твердым взглядом изумрудных глаз. Холодом взгляда Надежда Николаевна сейчас напоминала палача. Как жить, когда твоя Надежда похожа на палача?

– Не подлизывайтесь, больной. У меня две новости: одна плохая, а вторая не совсем хорошая.

– Два глаза, две новости, все понятно. Но ключевое слово «хорошая»?

– Ключевое слово «не совсем». Проходите, будем решать, как нам жить дальше…

Похолодев, он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Всё стало бессмысленным.

– Кстати, больной, вы умеете держать удар?

Нет, не всё. Была Лизик-Лисик… Эта худенькая девочка Лиза, «головастик» шести лет, что в компании с пожилой куклой Машей помогала маме зарабатывать деньги мытьем полов, уже умела держать удар, а ты? Большой, вроде бы взрослый мужчина, ты умеешь держать удар?

– Давайте, доктор, ваш приговор, – он кивнул, – я умею держать удар, уже умею, – и вдруг подумалось странное: «А хорошо ли мне будет на Родине?»

(Москва – Курган – Москва, 28 июня, 31 июля, 20 августа 2017 г.)

Когда нет Веры…

Вере, с надеждой на любовь.

(Интервью, не вошедшее...)

– …люблю твои рассказы, в них всё по-настоящему, не как в жизни.

Он приехал на полчаса раньше и удивился, увидев её сквозь промытое снежным дождем окно кафе. Одинокая, она безуспешно упирала свои острые локти в стеклянный стол, как будто заранее ожидая каких-то неприятностей. Ерзая на стуле, озираясь вокруг, неосознанно трогала предметы на столе: огромную, похожую на суповую миску, чашку кофе с жадными кровавыми следами губной помады; распятый блокнот вздыбленных страниц; вызывающе острый карандаш; компьютер, лишенный индивидуальности...

Прилизанные льняные волосы, кое-как собранные в хвостик пони, открывали беззащитно оттопыренные, розовые уши. Щедро и с размахом намазанные красным тонкие недвижимые губы гармонировали с огромными, выражающими скорбь, траурными очками, которые по совместительству замещали отсутствующие брови. Немигающие темные глаза смотрели на мир с надменным испугом.

Время от времени, горбя спину ягнёнка, она напряженно вглядывалась в монитор компьютера, затем, видимо вспоминая об осанке, резко распрямлялась, поправляя плечики голубенькой блузки. Её мини-юбка формой и размером была похожа на представительский, потешный пояс боксера. Чулки в крупную клетку вызывали Амстердамские дамские ассоциации. Нелепо модную экипировку довершали замшевые ковбойские сапоги, неуверенно сидящие на ногах…

Открывая дверь и входя в кафе, он подумал о том, что девушка будила странные, почти отеческие чувства. У неё, наверное, и скобки на зубах ещё есть, зря я пришел…

Он развернул соседний стул, уселся верхом и посмотрел на неё, ощутив ароматы остывающего кофе и Miracle. Вблизи её кожа казалась прозрачной, в сознании всплыло слово «малокровие». На тонкой шее он увидел крохотное тату – взъерошенную рассерженную толстенькую пчёлку. 

Через какое-то время, ощутив, наконец, его взгляд, она, вздрогнув, посмотрела на него, и он увидел двоих себя, отраженных в кривых зеркалах её очков как в комнате смеха. Вера в прошлом Смит, а ныне Вера с прежней крикливой фамилией Крикунова. Где-то он слышал о Вере Смит-Крикуновой… Но где?

– Вы знаете, – он улыбнулся потусторонним себе как можно нежнее, – есть три важнейших женских имени и ваше – первое среди них.

– А вы Андрей? У меня такое ощущение, что я вас уже где-то видела…

– Вот и познакомились, – он откровенно вздохнул.

Вера часто-часто заморгала ресницами, он немного испугался, ещё не хватало, чтобы она расплакалась, этой и повода не надо…

– Скажите, – он склонил голову к плечу, – а вы совершеннолетняя?

Одна обида тут же перекрыла другую, Вера, сморщив нос, поправила очки:

– Мне через восемь месяца будет двадцать… три. Я курю. И пью водку. 

– Да ну? – он заулыбался вполне искренне, заминкой с возрастом эта маленькая лгунья выдала себя.

– Точно… – она неуверенно кивнула.

– Стало быть, половозрелая.

Под возмущенное сопение Веры он подозвал официантку, заказал кофе и водку «для вас».

– Даже не думайте! И водку вашу я пить не буду! Я на работе! – Вера попыталась скрыться за гигантской чашкой с кофе, схватив её двумя руками. – Знаю я вас, – Вера осторожно выглянула из-за чашки, – мне говорили… меня предупреждали… словом, я в курсе, знаете ли!

– Предупреждали? О чем?

– О том, что вы… – она прошлась по столику своими пальчиками, – ходок.

Он поднял левую ладонь и с акцентом Зурико Думбадзе, своего тбилисского друга торжественно произнес:

– Мамой клянусь! Никакой постели! Никакого, вах, флирта с вами!

Вера скандально фыркнула:

– Это ещё почему?!

– Потому, что вы мне очень понравились. А я не сплю с теми, кто мне очень понравился. Предпочитаю дивные ощущения без отношений, поминаешь... понимаете? Отношения – это страдания, что в моем возрасте уже противопоказано.

– А сколько вам? Тридцать… пять? Восемь? Девять?

– Скоро будет десять! А пока только сорок.

– Сорок лет – это кошмар! – Вера выглянула из-за своей чашки, скосив глаза, она поправила скрюченным запястьем очки, – по-моему, выражение: «Жизнь в сорок лет только начинается» – это уловка номер сорок для самообмана дураков. Лично я никогда не буду такой старой.

– Лично вы – никогда! И да, для дураков… А, кроме прочего, я очень тяжелый…

– В смысле?

– В смысле – сто килограммов. Тебе… гм… вам будет тяжело. И дышать трудно...

– Ещё чего! – она немедленно задрала подбородок. И добавила свысока: – Размечтался!

Ему принесли кофе и водку.

– Скажите, а кроме женщин, кто или что вас вдохновляет?

– Соавтор.

– Со… автор? – она разочарованно вытаращила глаза. – А… с кем вы пишите?

– С Богом.

– Дурак! Отчего вы назначили мне встречу в кафе? – торопливо меняя тему, Вера решила пококетничать. – Здесь шумно! – звякнув подковкой, она топнула ножкой. – Шумно!.. Шумно!

– Я люблю это кафе. В этом доме родился Борис Пастернак. Но, если вы хотите, мы поедем в буфет Московского метро, станция «Арбатская». Или, скажем, в колумбарий, там замогильно тихо.

– Не хочу! А в колумбарий особенно!

– Вы будете меня спрашивать о чем-то наиглавнейшем? Или я попью кофе, вы выпьете водку и мы, прервав так и не начавшуюся пикантную связь, разойдемся…

– Нет-нет! То есть, да-да, – Вера мягко захлопнула пухлый блокнот и, взяв в руку карандаш, сделала прихотливое дирижерское движение, – конечно, я буду спрашивать. Вот скажите, вы в самом деле спали со всеми женщинами, о которых писали? Это наинаглейший… тьфу ты, черт!.. наиглавнейший вопрос, который интересует всех-всех-всех в нашем зачарованном женственном серпентарии, то есть в редакции…     

Он пододвинул к локтю Веры рюмку водки:

– Не выпьете, не будет интервью. Не будет интервью – вас уволят с работы. Уволят с работы – ваш сердечный друг вас бросит. Он вас бросит – скучные родители отвернутся от вас. От вас также отвернутся ваши собаки, кошки, хомяки и рыбки в аквариуме. Вы тут же заболеете нервной болезнью и никогда не найдете работу ни в Подмосковье, ни в Москве, ни в Нижней Салде. В итоге: ночлежка, беспамятство, выпадение всех ногтей и волос, включая ресницы, заикание и навсегда сложенные фигой пальцы левой ноги. Неужели всё это нам надо?

Испуганно округлив глаза, Вера одним глотком выпила водку и зашлась в истеричном кашле.

Осторожно похлопывая, он погладил её по горячей спине…

– Это был… шантаж, – пропищала Вера.  

– Да, шантаж. Этих женщин вообще нет, я их придумал.

– Довольно достоверно, и, главное, безопасно, – ни скандалов тебе, ни слёз, – Вера вытерла слёзы салфеткой, – ни абортов…

– Сила солнечного слова. Я и Буэнос-Айрес придумал. И Японию. И вас...

Вера, замерев, посмотрела на него заплаканным взглядом весёлого доверчивого ребёнка, вероломно обманутого в разгар увлекательной игры. Воспользовавшись паузой, он заказал еще водки. Шесть рюмок.

– Гоните?

– Прости… те? – с «ты» он сбивался на «вы».

– Обманываете? Я перевожу…

– А, да. Гоню, конечно, гоню!

– А я купилась…

– Что?

– Вы не рубите что ли в городском жаргоне? А ещё писатель! Перевожу – я поверила.

– Двойная удача – Вера поверила! Пейте, – он пододвинул следующую рюмку водки.

– А что мне за это будет?

– Я честно отвечу на любые ваши вопросы.

Гулко сглотнув, заранее сморщив порозовевшее личико, Вера выпила водку.

– Гадость какая… Скажите, а какого он у вас размера? Это, я поясняю, – пояснила Вера, – я заигрываю с вами.

– Не знаю, – он равнодушно пожал плечами, – я им пользуюсь, не измеряя. Но вы можете зайти ко мне домой. С линейкой.

Вера с пониманием кивнула:

– Все мужики – сволочи, извращенцы и лгуны! И вы, – она ткнула в него пальцем с выкрашенным алым, обломанным ногтем, – вы! Первый!

– По третьей?

Взъерошенная пчёлка на её шее, став ещё более опасной, покраснела…

– По третьей? Да… Нет! Черт! – Вера закрыла лицо руками. – Что происходит?!

– Мы пьем. То есть, я пытаюсь тебя споить. Давай, – предложил он, – выпьем на вы, на анти-брудершафт!

– Я не буду с тобой целоваться, не приставай!

– Это же анти-брудершафт. Когда пьют на «вы» не целуются, пощечины раздают...

Вера кивнула:

– Я понял. Я всё сообразил. Пощечину вы уже заслужили, но позже! А сейчас скажите лучше, кто такая Прекрасная Княжна? Кто эта прекрасная Елена Комарова? Я прочитала «Зеленую милю "Империи"».

– Это чудесная умная красавица из провинции. У меня с Княжной был роман в письмах… Она замужем. Но, при известных обстоятельствах, она могла стать моей женой. Или могла бы стать моей женой.

Вера выпила водку и мучительно свела вместе несуществующие бровки.

– А вы что же… расстались? Развели Елену Комарову, которая Прекрасная Княжна, с её мужем, а потом обманули? Вы всех вот так швыряете? Это больно, вы нах… вы не нах… одите? Вы и Марту бросили, а вы ей, между тем, посвятили «Лестницу с небес», я готовилась, знаю. И вы всем девушкам, с которыми расстаетесь, посвящаете свои рассказы, я поняла…

– Своими посвящениями пытаюсь подарить им крохотное персональное бессмертие. И я всегда прощаюсь с дамами, которые знают обо мне больше, чем я сам.

Вера, уронив очки в кофе, замотала головой:

– Я ни черта о вас не знаю! Ничего вообще!

– Тебе лучше без очков. И волосы, – поймав её за хвостик, он потянул резинку, – надо распустить, более того, растрепать. И помыть, кстати, вот как очки… 

Он выудил из чашки с кофе очки Веры, стряхнул как градусник, протер салфеткой и сунул себе в карман.

– А ваша… твоя Даша, она настоящая? Или тоже придумана… ная? Как Марта и Княжна?

– Дарья настоящая… Замужняя девочка-женщина моя единственная, любимая.

– А я?

– Ты тоже моя… обожаемая.

– Это плохо. Ужасно. Потому что, – Вера мгновенно выпила водку, – когда говорят «обожаемая» вместо «любимая», значит, и не любимая вовсе. Наша замша… это у нас так называется заместитель главного редактора, она – старая тётка, ей лет тридцать пять, а то и все тридцать шесть. Облезлая местами местная наша львица Подмосковного уездного света… Это она, сука ископаемая, дала мне под зад… под… задание, напиши, мол, о нём… о тебе то есть… дай, мол, ему… тьфу, черт! Возьми! Возьми, мол, у него интервью… Или дай? – Вера сосредоточилась. – Давая, брать – золотая бабья долька, формулка счастьица. А ты вообще, – она подперла рукой взлохмаченную голову, – не хотите создать нормальную семь… восемь… ю?

– Хотел, сейчас нет.

– Климакс?

– Что-то вроде того… Поехали?

– По пятой?

– По четвертой и ко мне. Через магазин канцелярских товаров…

– Зачем нам… – Вера тяжело задумалась на секунду, – канцелярские, да ещё и товары?

– Линейку купить. Ты же собиралась измерить мою решительную мышцу.

Вера улыбнулась, он облегченно вздохнул – скобок на её зубах не было.

– Какой ты пошлый! – она погрозила ему пальцем, увидела свой сломанный ноготь, стеснительно поменяла руку и продолжила грозить. – Знаешь?

– Догадываюсь… Я старый, мне можно. И у меня дома водка вкуснее. Поехали!

– Ты, прости меня, как какой-то скучный пыльный Джонатан Свифт. Никак не можешь выбрать между Мартой и Еленой, которая Княжна… Стелла? Или Ванесса? Настя или Вика? Вот в чём ответ! Какая у тебя женщина, такой и ты. А если нет женщины, то ты – убогий импотент, двоеженец неженатый…

Допив оставшуюся водку, он расплатился. Собрал в охапку Верины вещи и саму Веру и они, обнявшись, вышли из кафе.

– Веришь, так не хватает объятий, – говорила сама с собой Вера, – простых человеческих объятий. Хотя вот, например, есть объятия собаки, кошки… Хомяка. Рыбок. Ой, что-то я не то несу... Но отчего-то хочется, чтобы тебя нормально обнимали, прямо руками, знаешь… За плечи, за бедра, за… – она хихикнула, – за грудь! Я, вообще, не помню, когда мне в последний раз делали массаж ягодиц… А ты? А тебе? Ты помнишь? Господи, какой же ты здоровый! Ты в курсе?..

Погрузив Веру и её вещи на заднее сидение, он вырулил со стоянки.

Всю дорогу до его дома, решительно поджав ножки и мужественно сжимая кулачки, Вера бормотала:

– Родители – старые, как и ты, скучные, и, в итоге, – никакие. Карьера – ноль. Денег – крохи, а значит, их как бы и нет. Все мужчины в стране – импотенты, в широком смысле слова. Да и не в широком… Страна – импотент. Никому ничего, кроме денег, не надо, а я, между прочим, пишу прехорошенькие стихи, но перспектив – никаких. Вышла замуж в Англию, за пожилого урода, через год развелись, он меня выгнал обратно, в Россию. Всюду – пустота, мать её так! Но ты не переживай, я сделаю с тобой и о тебе классное интервью, не волнуйся, всё будет без сучка, но с задоринкой! Ты всё равно лучше всех в этой хилой деревне под названием Москва… От одного только делается тоскливо – все твои рассказы очень и очень грустные… отчего так? Почему?..

Потому, что нет тебя. Не было и нет… И, наверное, уже не будет…

Но сказал он совсем другое:

– Прехорошенькие стихи пишутся как раз между прочим…

– Идиот! Всё! Спокойной ночи, крепыши…

Вера затихла.

А он вдруг подумал о том, что самый мертвый из людей – это мертвый ребенок...

…В прихожей Вера, с его помощью, стянула свои сапоги и без разрешения протопала в ванную.

Он поставил чай, мимолетно подумалось – всё уходит, как бы ни упирался локтями в зеркальный стол. Куда и на что ушли мои последние двадцать лет? И есть ли у меня то, чем я буду жить дальше? И надо ли дальше?

Но сейчас, когда рядом была Вера, эти вопросы не показались ему убийственными… Он напрягся, вспоминая, где он мог слышать ее фамилию – Крикунова? Вера Крикунова – в этом сочетании было что-то знакомое… Нет. Не всё пройдет, пройдет не это, что-то непременно останется. Нет, не вспомнил. 

Из ванной Вера вышла умытой и суровой, с белыми губами.

– Черт! Зачем ты меня напоил? Я же маленькая, мне пары рюмок хватает. Верни очки, сволочь!

– Хотел тебя соблазнить… – он протянул ей очки. – Держи.

– Сейчас уже не хочешь?

– Нет.

– Жаль…

– И мне. Выпей чай, протрезвеешь.

– Я уже… Но чай выпью с удовольствием…

Они сидели в кухне, пили чай, тихо разговаривали «ни о чем», и наблюдали как над Москвой сгущались сумерки…

– А твои друзья? Я читала… Они тоже придуманы? Лекарство от одиночества?

– Нет, не придуманы. Друзья – это незаменимое лекарство от жизни, я им для чего-то нужен, они мне – необходимы. Но почти все мои друзья уже переместились в лучший из миров – кто в Лондон, кто на Мальту, кто в Париж…

– А ты?

– И я, вероятно, за ними, вскорости…

– Черт, это грустно…

– Наверное…

– Только сейчас подумала – ты же всех описываешь! Ты и меня опишешь, да? Да?!

– А как же! Я и посвящение уже придумал… Вере, с надеждой на любовь.

– Не смей… и смеяться тоже! Подскажи лучше, что мне о тебе написать для нашей газеты?

– Напиши о моих творческих планах. Напиши о погоде. О ценах на говядину…  

– Болван! До чего же я тебя уже знаю… Я хочу сесть к тебе на колени, можно?

– Нет, нельзя.

В коротком онемении, округлив глаза, она, напрягаясь, собралась с силами.

– Идиот! – закричала Вера. – Кретин!

Ему показалось, она хочет ударить его – та самая пощечина, обещанная в кафе.

Он даже зажмурился на несколько мгновений. В кухне возникла какая-то нервная, напряженная суета, потом краем уха он услышал, как в прихожей Вера, матерясь яростным шепотом, стала натягивать свои ковбойские сапоги. Среди прочего непотребного он различил: «импотент длинный», «писателишко задрипанный», «хам красивый». Затем под громогласное лестничное эхо: «Урод!» ахнула входная дверь. Улетающая пчёлка-тату, верно, стала ядерно-малиновой от негодования и непонимания, вслед за пчёлкой с приятной однобокостью подумалось, пока есть девушки – есть и жизнь.

В окнах дома напротив стали зажигаться огни, он вспомнил о родителях. Выйдет это глуповатое интервью, мамуле будет приятно, папуля скептически хмыкнет, а не выйдет – ещё лучше…

Жизнь не качнулась окончательно в сторону смерти, и, видимо, поэтому одиночество пока не сделалось последней тоской.

Он налил себе остывший чай и чокнулся с пустой чашкой Веры…

– …я придумала отличную фразу, с которой и начну наше интервью!

(Coffeemania, Тверская – Сретенка, 26 ноября 2015 г.)