До беспамятства…

 

(чуть раньше, чем вовремя)

В своей жизни он напивался до невменяемого состояния два раза. Первый раз его спасла Настя, а во второй раз, в тот день, когда Настя ушла, спасать его уже было некому...

Он начал дома, и преодолел уже половину своей беспамятной нормы, когда ему позвонил режиссер Немых и пригласил на какой-то свой бессмысленный творческий вечер.

Он подумал: «А чего, закончу на этой Немыхинской артистической вечеринке!» И он поехал догонять себя, что угодно только бы забыть или хотя бы забыться…

Режиссера Немых он застал в обществе «зрелой», но ухоженной красивой женщины, где-то им виденной, но тогда не вспомненной.

– А это… – начал представлять их Немых друг другу…

– С детства, – он, наконец, вспомнил актрису, – с раннего детства влюблен в вас!

– Неделикатно, молодой человек, – улыбаясь, она деликатно, как-то по-матерински ласково взяла его под руку, – напоминать мне о моем возрасте!

И он закончил на той вечеринке, догнал себя так, что очнулся от головной боли в постели сумеречной чужой спальни.

Ничего из того, что ему надо было забыть – Настя ушла от него – он не забыл, а что ему надлежало помнить, например, где он находится, исчезло из сознания совершенно.

С ужасом он попытался представить свою жизнь без Насти, но тут в спальне появилась актриса, в руках она держала стакан с шипучим лекарством и он, преодолевая отвращение, послушно выпил это, затаив дыхание.

Она села рядом, тесно прижавшись к нему шедрым широким бедром, положила прохладную белую ладонь на его пылающий лоб, он закрыл глаза и острее, до головокружения, ощутил аромат ее парфюма.

– Знаете, так забавно падать в обморок лежа…

– Сейчас вам станет легче.

Потом был холодный душ, затем – горячий кофе. В первый их общий день он пришел в себя только к вечеру, после горячего куриного бульона...

– Вы не волнуйтесь, вас привез Немых...

Это была странная неделя, но после ухода Насти ему сделалось так плохо, что было отчасти все равно, кто с ним и сколько ей лет, пластика лица, груди и прочих деликатных частей тела сделала свое дело, выглядела актриса замечательно.

Днем он помогал ей с обедами, они гуляли по лесу, он сидел в ее библиотеке, с наслаждением рассматривая огромные фолианты крупнейших галерей мира, они вспоминали общих знакомых и обсуждали театральные премьеры, с удовольствием играя «веселыми картинками» альковных слухов, они раскладывали пасьянсы будущих распадов-союзов. Он заиндевел, но через мгновение справился, когда она однажды вскольз, но, как ему показлось, сознательно упомянула Настю. Однако, чуткая и зоркая актриса профессионально поймала это мгновение.

– Простите, – она приложила его ладонь к своей левой груди, – я больше так не буду, сердцем своим клянусь.

– За такие прикосновения вы можете все, – его поразила откровенная пикантность жеста.

Днем они были на «вы», были подчеркнуто вежливы, а ночью она приходила к нему в спальню, картинно сбрасывая на ходу халат, и затем, «по-девичьи» суетливо работая ножками, забиралась к нему под одеяло и целовала его в губы – наступало время на «ты». Прозрачная июльская ночь была для горячечного шепота о любви до беспамятства, о кошмаре неизбежного расставания, «как у тебя все прекрасно преувеличенно», о нежности и предательстве, «делай, что хочешь», лишь бы забыться или хотя бы на время забыть.

Она смеялась, когда он бережно переворачивал ее живот.

– Я посещаю спортзал, и я все еще надежная даже для твоей любви, не бойся!

Утром она садилась на постели, он касался своей ладонью ее шеи, актриса медленно вставала и давала ему позможность провести кончиками пальцев по спине до натруженных спортом и любовью ягодиц, после этого наступало время на «вы».

– Все ли прекрасное на месте? – Она улыбалась ему через плечо. – Что вы хотите на завтрак?

Это сделалось ритуалом на несколько дней вечности.

– Все прекрасное на месте, – он с сожалением отнимал ладонь, – а на зактрак я хочу вас...

В прошлой своей жизни он действительно смотрел на нее влюбленно, и в том кино из почти подросткового детства она казалась ему взрослой, неодолимо притягательной  женщиной будущего, и вот это будущее настало. Он думал о том, что судия-судьба любит такие прихотливые смысловые выверты, замешенные на разнице в годах и времени. Еще он думал о том, что такие драгоценности совпадений выпадают только для несчастных избранных...

– Пластику мне делали в Париже, так что можешь смело целовать, трогать и даже массировать, там все надежно! Как славно, что ты все делаешь, ни о чем не спрашивая...

Он действительно не задавал вопросов, уже зная, все важное она скажет ему сама. И в конце их недели она спокойно произнесла: «Муж с внуками возвращается на дачу», и на завтра он уехал в Москву, он не испытывал облегчения, просто показалось, чем-то прозрачным и тонким, но рана затянулась.

В Москве продолжился их роман, она звонила и, улыбаясь, говорила в трубку дивным в своем спокойствии голосом:

– Здравствуйте, я ваша!

– Приезжайте, – в томительном предвкушении, он отодвигал работу на следующий день, все было бесполезно, после звонков актрисы в голове была только она.

Она приезжала к нему в ароматах парфюма, с легким платком на голове, в солнцезащитных очках, и их руки, здороваясь, медленно шли интимными маршрутами объятий, при этом она улыбалась алыми губами, готовыми решительно ко всему.

Ни о ее разводе, ни об их женитьбе речи не шло, и когда в начале августа она позвонила ему в очередной раз, он не взял трубку. Он очень хотел ее видеть, но ощущение пустоты нарастало, как будто сердце дало последний толчок и пошла бесконечная линия небытия... Она не перезвонила, вероятно, тогда они оба поняли, уходить надо чуть раньше, чем вовремя.

Потом он несколько раз был в ее театре, и с загнанным волнением, вспоминая и состродая им, прошлым, смотрел на ее игру. Она играла «экономно», рационально сберегая эмоции, в постели она была другой, он отчетливо помнил это, как ему показалось, кончиками пальцев... Однажды они пересеклись взглядами, она коротко улыбнулась «по роли», но он знал, что для него, он нахмурился, понимая, что в этих встречных мимолетных взглядах доживала их общая восхитительная тайна, прочно защищенная от публичности уже навсегда... Он осознал, что потерял и там, и здесь, и было одиноко до горечи во рту...

(Трубная, 15 июля – 2 августа, ноябрь 2013 г.)

Всех слов онемение...

(шестая жена)

– ...и вот он лежит на мне и шепчет, прямо в ухо мне шепчет, ты, мол, мой любимый кинокритик... это я-то! Ты мой любимый ангел с рукоположенным телом мадонны, ты – мой любимый редактор сценарных поправок. Ты мое маленькое – это я-то, сто семьдесят четыре сантиметра! – маленькое мое нежное божество, моя полицейская принцесса, ты моя многоопытная невеста, мой снайперный глазастый зритель, ты – королева моих явных снов! И дальше он мне крикливо шепчет: «Я люблю тебя до онемения всех слов!» Просто, говорит, до всех слов онемения...

Мы сидели с Беллой в «Генацвале» на Арбате. Я сидел на правах «лучшего друга-свидетеля семьи», Белла – как подозревающая...

Два года назад режиссер Немых начал снимать какой-то свой документальный проект: «Силовые женщины», сериал о женщинах в силовых ведомствах России. На этих съемках он и встретил одну из своих героинь, Беллу Белоцерковскую, то ли генерала, то ли, наоборот, генерала-лейтенанта чего-то специального военного и полицейского. Гнусный Немых оценил не только дивное сочетание имени-фамилии – Белла Белоцерковская – кроме этого Немых понравилась подкительная грудь Беллы, ее туго затянутые в форменную юбку бедра, рафинадная – натуральная! – улыбка, и, разумеется, «изумрудный блеск ювелирно прекрасных глаза!» Позже Немых таинственно сообщил мне, «Белла натуральная везде и всюду, она только волосы басмой подкрашивает, Белла мадонноподобна!» Дальше последовало неотвратимое, Немых незамедлительно развелся со своей пятой Ириной, ради всего святого подформенного Беллы. Я понимал Немых, прекрасная Белла действительно была подобна мадонне...

– И в чем же дело, он же тебя так любит... – явно тайно я завидовал Немых, – любит до деревянного напряжения решительной мышцы...

– Немых скоро шестьдесят лет, юбилей! И в этой связи у него какая-то омерзительно красивая и безобразно молодая Клара без конца берет какие-то нескончаемые интервью. И я подозреваю, что кроме интервью, она берет у него еще что-то!

В этом месте Белла беззвучно, но видимо заплакала, и я протянул ей сразу две салфетки. На правах «лучшего друга семьи» из пяти случаев, я был уже в трех подобных, шестая Белла была четвертой, я знал, что будет дальше и у меня были готовы ответы на все вопросы. Спрятавшись за броней салфеток, мысленно сорвавшись в пропасть, Белла пробубнила из своей бездны:

– Я боюсь, он бросит меня, уйдет к этой Кларе, этой молодой... – с твердой ненавистью Белла выговорила слово.

– Не бросит, видел я эту Клару, он тебя любит без памяти, вон, все слова забыл...

– Она на двенадцать лет моложе меня! – Белла «следовательски зло» смотрела на меня прекрасными глазами, полными дрожащих зеленоватых слез. Из свидетелей я мог перейти в статус подозреваемого, более того, – виновного, двенадцать лет – это не шутки. Аргумент обвинения был убийственный, но мои контр-доводы защиты были наготове:

– У тебя бедра шире, ты притягательнее, и ты – генерал!

– Генерал-лейтенант!

– Тем более! Мало того, что генерал, так еще и с довесочным лейтенантом! С бедрами! 

Приобняв, я мысленно перебрал всех бывших Немых: Стелла, Дарья, Светлана, Дарья Вторая, Ирина, Белла... На Белле я сильнее сжал мысленные объятия и содрогаясь, сообразил, девушки с именем Клара в этом жениховском трофейном списке не было...

С надеждой и ужасом, я понял, седьмая жена Немых была неизбежна как айсберг «Титаника», как искра «Гинденбурга», катастрофа была неминуема. Но Белле я сказал другое...

(Мой любимый Арбат, любимый мой «Генацвале», 10 апреля 2022 г.)

Вечернее время.

 

Анне, любительнице сафари, Пушкина и классической греческой скульптуры.

 

– …так вот! Имеется пять с половиной натуральных наслаждений, – режиссер Немых яростно терзал бороду, – есть, пить, писать, какать и спать, итого – пять с плюсом.

– Что за плюс? – уточнил Иван Замараев, шелестя своими сценарными бумагами. – Что за половина? К чему она относится?

– Вот ты, Иван, спишь одиноко, потому что ты болван, а я сплю с половиной, то есть с девушкой, она – половина удовольствия, понял? Сон и переспать – это разное, сообразил?

– С трудом, но сообразил.

– Прошлой зимой, еще до тебя, снимали будто бы настоящее документальное кино про настоящих бездомных, раздавали дармовую еду, – Немых продолжал судорожно дергать себя за бороду, – и тут я зорко заметил, эти якобы нищие очень ценят тарелку горячего куриного бульона, ломоть хлеба, чашку пусть и среднего рода, но кофе.

– Мало того, что ты зоркий, ты еще и очень умный. Почему якобы нищие?

– Кто нищее, мы или они? – напрягшись, Немых сделал вид, будто он задумался, – хотя… Ты, в сущности, – бездомный. Жить в съемной квартире, это все равно что на узлах, на вокзале. И я вот думаю, неужели надо все потерять, чтобы ощутить вкус бульона на ночном январском морозе?

– Кому надо, кому нет. Кто знает, как оно все устроено? Да и не интересно это знать.

– Бог мой, – Немых вдруг дико оглянулся вокруг, – что я делаю на этом Арбате, в этом городе, в этой стране?

– Тебе еще повезло, я никак не могу понять, что я делаю на этой планете?

– По мнению астрофизиков Зимбабве на звездах Кассиопеи нет еды, даже кофе нет, так что сиди, харчись здесь!

Лето истаивало последними днями августа. Они втроем, включая сонного оператора Сашку Наказыкина, сидели на Арбате, за огромным столом, за спиной у Булата Окуджавы, и кажется, все, включая режиссера Немых, понимали – сегодня съемок не будет, да и время «сделалось вечерним».

– Два года делаю зубы, – сообщил режиссер Немых, видимо вдохновленным словом «харчи», – скоро помирать, а я зубами маюсь, но! Вы только представьте, вы все рыдаете у меня на похоронах, а я лежу в гробу в новеньких зубах и улыбаюсь светящейся улыбкой!

У Немых пискнул сотовый телефон, близоруко отнеся аппарат несколько в сторону, Немых, неслышно жуя губами, прочел сообщение.

– Господа, давайте собираться, «человек с деньгами» сегодня уже не приедет.

– Я рыдать не буду, – предупредил честный, но грубый Наказыкин.

У Замараева зазвонил сотовый телефон. Номер был неприятный, без имени, но это могли звонить из редакции, и Иван ответил на звонок. В трубке возник какой-то женский, преувеличенно суетящийся голос. Замараев не понимал и не помнил, но ему разъяснили и напомнили, что дело было два года назад, он, Иван, написал очерк «Обезноженные» про молодого строителя, с которым произошел несчастный случай, и к Ивану в Курган приехала журналистка из Екатеринбурга.

– Областное телевидение, ну, помните? Мы сидели в ресторане гостиницы «Москва»! Я тогда приехала в Курган, мы хотели делать про вашего безногого героя телевизионный очерк!

Пустой ресторан с запахами столовой, желтоватая фанерная скатерть, глядя на часы и допивая вторую чашку дурного кофе, он думал: «Какого черта!», но тут в ресторан ворвалась эта журналистка из Свердловска – мини-юбка, полные бедра, обтянутые черными чулками, белая блузка, широкая улыбка багровых губ, облако парфюма, накрашенные, вытаращенные в предвкушении неясного, глаза, только что завитая, кажется, что еще горячая челка, и ровный поток слов. Энергично ерзая задом, выставив коленки и грудь, она устроилась на стуле, достала диктофон и… Он еще подумал тогда – «отличница».

Да, Иван вспомнил.

Тогда они набрасывали «эскиз сюжета», название: «Обезноженные» оставили, она только уточнила, почему во множественном числе, и он объяснял почему. И она, кивая, не соглашалась, а у него мелькнуло в голове что-то вроде, «а хороша ли она в постели?» Потом он вызвал такси, «показывал ей Курган», они заехали к нему, на Станционную, пили коньяк и кофе, трепетно, как в детском саду, поцеловались, перешли на «ты», но потом что-то смутило её, и, вскорости, она уехала. Возможно, она была «отличницей» во всем, включая поведение. И тогда, и сейчас Ивану было лень думать, что случилось?   

– …я в Москве, может быть, мы увидимся?!

Вспоминая ширину её бедер, но не помня имя, Иван продиктовал ей свой адрес, посетовал, что в квартире не прибрано, она засмеялась, они договорились о времени.

Иван дал отбой, чувствуя головную боль и думая о том, что, если съемки перенесут еще на неделю, ему нечем будет платить за квартиру.

Анна оказалась все такой же улыбающейся, накрашенной сверх меры, с только что подвитой челкой, с небольшим удобным саквояжем, вздыхающая, вытирающая пот со лба. Может быть, бедра стали чуть шире, вокруг глаз легла тень усталости, и возник намек на второй подбородок? Впрочем, намек был вполне невинный...

Анна тут же заполнила собой тесную прихожую Ивана, он помог ей снять легкий пыльник: «В нашем Свердловске холод! Ну, ты помнишь!»

Он тут же предложил ей обед или ванную: «На твой выбор!», Иван старался не вспоминать Свердловск – холодно, скользко, темно.

– Ванная! – пропела она, интуитивно определяя дверь.

Иван показал Анне, где полотенца, где пена для ванной, как запирать за собой дверь, Анна рассмеялась: «Ой, ты как будто будешь за мной подглядывать! Обойдусь!»

– А я пока посмотрю, что у меня есть в холодильнике.

Анна быстро разобрала свой дорожный сидор и скрылась в ванной, а он повлекся в кухню и открыл холодильник. Ветчина. Сыр. Паштет из говяжьей печени. Что еще? Хлеб. Все это он собрался растягивать на неделю…

В холодильнике стояла кастрюля борща. Борща было дня на три. Это если на одного. Предложить? А что дальше? Ночь на дворе, она что, будет у меня ночевать? А гостиница? Что, нет номером? Так давно уже не Советский Союз, мест полно.

Иван размышлял над этим вопросами, невольно прислушиваясь к шуму в ванной. С грохотом обрушилась вода в унитазе, кажется, Анна что-то запела.

Замараев обомлел – унитаз…

– Иван! Иван!..

Похолодев, Замараев нервно постучался в дверь ванной.

– Да входи же ты! – Анна почти кричала.

Иван зашел в ванную. Растревоженная Анна, сидя в ванной и кутаясь в пене, кивала на унитаз.

– Бежит, не переставая!

– Да, сейчас!

Унитаз был древний, иногда и часто, у него не срабатывал в бачке поплавок, и вода беспрепятственно и без пользы утекала в небытие.

Как-то раз Иван позвонил хозяину квартиры, но тот сказал: «Унитаз менять не буду, не нравится, ищи другую квартиру». С тех пор Замараев стал сантехником-любителем.

Иван снял крышку бачка, поправил поплавок, вымыл и вытер руки.

– Я так испугалась, – округляя незнакомые без косметики глаза, сказала Анна, – думала, это я сломала.

– Унитаз давно на свалку пора.

– Ты знаешь, а меня напечатали в «Урале»!

С задранными от удивления бровями, Иван посмотрел на Анну. Улыбаясь, Анна показала ему язык.

– А… что именно?

– Эссе о Пушкине. Завидуешь?

– Да как тебе сказать, – Замараев нахмурился, – я человек слабый. Завидую, конечно! – он опустил крышку унитаза и присел: – Расскажешь? В двух словах?

Анна принялась рассказывать о своей кандидатской работе, о прекрасном Александре Сергеевиче, о том, что «для разгона» она написала цикл статей о поэте, а уже из цикла вышло эссе «очень плотное, нож некуда всунуть», и это эссе с удовольствием приняли в редакции «Урала».

Иван слушал и краем глаза видел, как плотный слой пены утончился разомкнулся и в этот разрыв показался огромный розовый сосок на полной, невесомой в воде груди Анны. Сосок был прихотливо вытянуть по линии север-юг. 

Горячась, Анна вскинула руку и поправила мокрые волосы: «Мало кто из современников признавал его гением», грудь её заколыхалась.

– Кстати, – строго сказала Анна, – тема моей диссертации: «Современники и Александр Пушкин», и современников я сознательно выставила вперед.

Кивая, Замараев прикидывал: «Чем я буду платить за квартиру, если…»

– Все сочувствуют Пушкину, а кто посочувствует его противнику? – Анна засмеялась. – Оскорбил невиновного, вызвал на дуэль.

Иван думал о том, что всё это – слова, а слова «что ветер мифа», реальностью была обнаженная Анна в его ванной и отсутствие денег для оплаты квартиры.

– Муж у меня замечательный… уже никакой, – сказала вдруг Анна, наклоняясь вперед и разгоняя остатки пены, – сын чудесный… нас ненавидит, нам скоро в армию, я не знаю, что с этим делать, одна радость – работа. А как у тебя?

– Нормально.

– Нормально? – Анна усмехнулась.

– Ты есть будешь? У меня есть борщ. Бутерброды…

– Да, – кивнула Анна, – я голодная.

Они сделали движения одновременно: Анна встала и протянула руку к лейке душа, а он, стараясь не суетится, и проклиная себя, вышел из ванной, секунда была упущена, в его арсенале не нашлось мгновенных трассирующих слов, чтобы оправдать возвращение.

В кухне он поставил на плиту кастрюлю с борщом. Достал из холодильника ветчину, сыр. Может быть, надо было помочь ей с душем? Идиот! А вот, кстати, Александр бы Сергеевич не растерялся! Что там еще? Паштет… Иван занялся «постройкой бутербродов».

Анна вышла из ванной в коротком, небрежно запахнутом халате.

Он налил ей тарелку борща, пододвинул блюдо с бутербродами.

– У тебя на шее пена…

Нецеремонно откусив огромный кусок хлеба с паштетом, и нацелившись бровью на тарелку борща, Анна выгнула шею, пытаясь разглядеть. Иван отогнул ворот её «факультативного» халата:

– И на спине… ты вообще вытиралась?

– Вторая попытка, – энергично прожевывая, Анна положила бутерброд на блюдо, – пошли!

Не включая свет, она зашла в сумеречную ванную, передала ему полотенце, одним движением скинула халат. Он вытер влажную спину и, прижимаясь к Анне, осторожно обнял ее за грудь. Анна повернулась к нему. Все еще дожевывая бутерброд, дыша ароматами паштета, она деловито сообщила:

– Хорошо, что я к тебе приехала, на гостинице опять же сэкономлю, а?!

– Конечно! – Иван подумал о том, что ответ на вопрос про деньги снимает все прочие вопросы.

Они неторопливо поужинали, оттягивая уже неизбежное, неспешно разговаривая о ее эссе, о его рассказах, которые Иван писал «исключительно в стол».

– В стол, так в стол, – оскорбительно легко согласилась Анна. Он понял – сочувствия не будет, манипулировать ею бесполезно. Затем Анна сообщила Ивану, что, собственно, в Москву она приехала по поводу своей пушкинской работы, некое академическое издательство «Neo Academia» собиралось выдвинуть ее текст о Пушкине на какую-то премию.

– Да и ветряно проветрится надо! Я прилетела, встретилась с академиками, и тут же вспомнила про тебя.

После ужина, сидя в кухне, она звонила «нашему мужу», терпеливо, в подробностях, объясняла ему про частную гостиницу, где она остановилась, про встречу в издательстве, про возможный гонорар, про обстановку в гостиничном номере, все было хорошо, она скучала, хотела скорее домой, изображала поцелуи и объятия.

Анна разговаривала, надувая губки «девичьими интонациями». Иван стоял на балконе, рядом с открытым кухонным окном, прислушивался к очевидно лживому монологу Анны, и наблюдал разбомбленный строителями двор. Думалось о том, что строители обещали закончить к сентябрю, что в жизни всё просто, но как раз именно эта простота отчего-то была ему недоступна. А что взамен? Кажется, что ничего, а кто сказал, что будет мена? Нет, не закончат они двор к сентябрю… Надо же: «Ветряно проветрится»!

С застывшей улыбкой, Анна появилась рядом.

– Ты бы халат запахнула, видно же все.

Она тряхнула челкой: «Ерунда!», затем неприязненно выдала шершавое, необработанное: – Болван! – и только после этого запахнула халат.

Иван с завистью понял, это она о муже.

Ночью он особенно ничего не чувствовал, понимал только, когда жизненные сюжеты не стыкуются, не помогут ни любовь, ни разврат, и их с Анной ожесточенное влажное борение – не в прок. Не помогли ни похабные словечки Анны, ни ее вычурные позы.

– Когда слышу тебя, то чувствую первую строчку «Божественной комедии» Данте Алигьери, которую я бы перевел так: «Земную жизнь пройдя до сердцевины, в твоих объятьях оказался я!»

Вздрагивая грудью, Анна смеялась, и махала на него рукой.

– Я и Марселя Пруста перевел. Точнее, часть Пруста. А ещё точнее, название его главного труда: «В поисках потраченного времени» – Замараев опять вспомнил о деньгах, которых не было.

Переворачивая Анну на живот, Иван думал о том, что тогда, в Кургане, два года назад, у него были «некоторые хотения» в отношении Анны, и вот две пунктирные линии пересеклись в постели, желания, хоть и криво, но исполняются, и божественная ирония именно в кривизне…

Потом она что-то шептала ему на ухо, что-то со звезд Кассиопеи, явно неземное, про то, что она разведется с мужем, и они поженятся. Про то, что «она заберет его в Свердловск» и там у них будет нормальная жизнь. А он никак не мог понять, что такое нормальная жизнь? Что значит: «заберет»? И Анна объясняла ему, что нормальная жизнь – это значит иметь, иметь квартиру, работу, жену… «Быть – это иметь, все же просто!»

Иван проснулся оттого, что Анна, чередуя нежную глажку и легкое встряхивание за плечо, будила его.

– Что? – он увидел на потолке какой-то таинственный, белесый зигзаг.

– Слышишь? – Анна говорила страшным шепотом. – Там что-то шелестит!

– Это целлофан. На балконе стоит реликтовый холодильник. Хозяин квартиры временно вынес его навсегда на балкон и укутали целлофаном. Когда ветер, то…

– Понятно! А ощущение такое, что на балконе кто-то есть.

– Хочешь, выйди, посмотри.

Раскорячившись, нервно хихикая, Анна стала докучливо перебираться через него, он ощутил сонные запахи пота и остатки аромата парфюма, мелькнули качающиеся груди.

– Хочу! – сказала она каким-то истеричным шепотом.

Почему-то на цыпочках, вздрагивая перламутровыми ягодицами, Анна подошла к распахнутой балконной двери, опасливо выглянула наружу, затем, подавляя смешок, нервно выдохнула, и, шагнула на балкон.

– Ты надолго? – повернувшись на бок, Иван наблюдал за Анной.

– Иди сюда!

Замараев лег на спину и закрыл глаза. «Мне почти сорок, а я все еще снимаю чужую квартиру, и я не знаю, чем буду платить за эту квартиру с карикатурным унитазом, с сохраненным навечно сломанным советским холодильником. На моем, не моем балконе моя, не моя голая сорокалетняя женщина, у которой пожилая мама, солидный муж и сын-балбес. К чему все это? Зачем?»

– Иван, кому я говорю?! – угрожающе уточнила Анна.

Иван встал, подошел к балкону и выглянул в ветреную ночь уже позднего августа.

Закинув руки за голову, Анна картинно прогуливалась по огромному – на ширину кухни и комнаты – балкону.

– И что это за прогулки?

– Ну, это как купаться голышом в ночи, что непонятного?!

Выгнув спину, крепко сцепив руки под грудями, Анна выглянула наружу.

– Что со зрителями? – Иван встал рядом.

– Все спят, – с некоторым разочарованием сказала Анна, затем объяснила, – дураки!

Иван подумал, что в этом что-то есть, Анна права, надо будет запомнить эту мизансцену, может быть, где-то пригодится? Рассказ? Сценарий? Пьеса?

– Идем, я спать хочу.

Она обняла его сзади, оглаживая бедра, скрещивая ладошки на причинном месте:

– Всю жизнь любила классические греческие скульптуры, там голые настоящие мужчины с настоящими мужскими подвесками. Ты ничего не хочешь? Только спать?

– Пошли в постель, там... решим.

Иван зашел в комнату, втянул за собой Анну.

– Знаешь, у меня дома все так… – она не договорила, – а здесь, я как на сафари! Можно есть, что хочешь, не думать о болезнях мамы, лежать в ванной не при муже, ходить ночью голой по балкону, спать с ощутимыми мужскими размерами!

Они легли в постель, Анна прижалась к нему.

«Есть мысли, которые существуют только ночью, – думал Иван, – записанные похмельным утром, эти мысли делаются докучливо скучными, и целомудренная оргия становится развратной любовью, артистичное убийство превращается в банальную ликвидацию, а интересное выживание оборачивается пошлой жизнью»

– …оборачивается пошлой жизнью.

– Что? Ты спишь?

– Ничего. Сплю, – он знал, утром все будет безболезненно, они позавтракают, она уйдет, конец сюжета, ведь это – всего лишь сафари. Ему не хотелось жить, понимающая Анна со вздохом отвернулась к стенке, пробормотав: «Наш Гулливер сделался лилипутом!»

Засыпая, Иван вспомнил:

– Родиться в Москве – дело нехитрое, это каждый дурак сможет. А ты поди, попробуй родиться в Нижнем Куранахе. Вот это не для слабаков!

Откуда? Кто это? Не помню…

Ночью ему снился какой-то загадочный текст, что-то о главном, про деньги и счастье, которые, дополняя друг друга, легко сочетаются, главное, чтобы в знаменателе была тишина, и, главное, чтобы не мертвая.

Главное, чтобы была улыбка судьбы, хотя бы и протезная. Главное, быть неженатым двоеженцем, и, главное, без любви, нормальная жизнь возможна только без любви.

Главное, – душ и кофе, чтобы казаться живым, и, главное, чтобы не было надежды, только безнадежность меняется на вечность, именно поэтому все смертны.

Главное, не искать границу между сном и явью – ее якобы нет.

Главное, чтобы была проза, хотя бы и графоманская проза жизни.

Главное, уходить чуть раньше поры, но дожить до возраста дожития любви.

Есть три главные загадки: смерть, любовь и успех, главное, их не разгадать…

И помнить самое главное, – всякая игра в бога заканчивается игрой Бога.

На слове «Бог», он почувствовал аромат кофе, понял, что это – конечная остановка, что дальше ехать уже некуда, что надо решать: умереть или проснуться.

Анна косноязычно напевала в кухне что-то неузнанное им. «Зато у нее тело роскошное», – Иван перед кем-то оправдал Анну.

И все было так, как он хотел, они позавтракали, выпили кофе, обменялись парой ничего не значащих фраз, затем Анна позвонила мужу, от её «девичьих интонаций надутых губок» не осталось следа, голос был как у майора на плацу, сафари закончилось, начиналась настоящая жизнь «отличницы» – аэропорт, самолет, встреча с семьей… Он понял, её жизнь останется неизменной: пожилая мама, пожилой муж, сын, работа, квартира в Свердловске, голос с Кассиопеи растворился в космосе.

Иван вызвал такси, и Анна, дежурно взглянув на часы и прихватив свой небольшой саквояж, «драматично выговорила»:

– Не провожай!

Он молча не возразил, ему не хотелось спускаться даже к такси. Иван вспомнил, телевизионный очерк про калеку Анна так и не сняла.

Она ушла. Он допил остывший кофе, позвонил Коле Пирожкову, «человеку с деньгами», продюсеру, и, обмирая, услышал главное.

– Да привезу я тебе твою мелочь, голодранец, – серьезно шутил Пирог, – заплатишь ты за свою съемную угольную конуру, нищеброд, не волнуйся. Где вас таких недоделанных эмигрантов из Кургана делают, – укоряя, сокрушался Колька, – ведь помер бы с голоду без меня, чучело! Тебе через десять лет будет уже пятьдесят, а ты, придурок, московскую бабу с нормальной квартирой не можешь найти, ведь…

Сделавшись на мгновение счастливым, не дослушав, Иван дал отбой, вернулся в комнату и увидел в кресле прозрачный кружевной лифчик. Бюстгальтер не был внезапно брошен и забыт, он чинно лежал в спокойном ожидании интимных округлостей хозяйки.

«Знать, до следующей встречи, – подумал Замараев, чутко прислушиваясь к себе и решая, – в другой раз скажусь занятым. Хотя…»

(Арбат, 29 августа 2014 – Восточное Дегунино 6 июня 2021)

 

 

Ave Eva!

 

Ева, это тебе, дорогая.

 

Всё началось именно в этот день, когда Еве позвонила мама. Мама не изменила себе:

– Ева, ты в курсе, что тебе сегодня исполнилось тридцать пять лет?

Всю жизнь мама разговаривала с дочкой именно так – вопросами:

– Почему ты не доела кашу? Объясни мне?

– Отчего у тебя в четверти тройка по русскому языку? Ты что – из Китая?

– Для чего ты пошла учиться на парикмахера? Разве это профессия для серьезной девушки?

– Зачем ты назвала моего внука Артёмкой? И, прости меня, где его папа?!

Мама всю жизнь, не осознавая, считала Еву ответственной за её, мамину, жизнь.

– Да, мама, – Ева еле слышно вздохнула, – я знаю, сколько лет мне сегодня исполнилось…

В салоне красоты «Наш стиль вам», где работала Ева, ей подарили букет цветов и литровую бутылку дорогого японского шампуня. В обед был тихий, почти праздничный обед с тортом «Наполеон» в докучливом финале. За чаем Еву вяло и безуспешно пытались убедить в том, что «у тебя ещё все впереди, ты у нас красавица!» и предложили разместить свои фото в интернете, «можно в купальнике», и «мужики к тебе потянутся жадными руками!» «Делай как все», сказали Еве.

Этой же отчего-то бессонной ночью Ева «сделала как все», украсила персональную страницу своими фотографиями трехлетней давности, когда ещё у неё было «что-то вроде мужа».

Потом наступило утро, затем прошло несколько дней. Жизнь Евы шла своим чередом: салон-магазин-дом, Артёмка-мама, сломанный велосипед Артёмки, его учёба в школе, лекарства для мамы… Но тут наступил вечер пятницы.

Ева получила письмо по электронной почте. Писал ей некий Сергей Леонтович, фотограф. Сергей, сдержанно восхищаясь «светлой печалью вашего взгляда», приглашал Еву в Москву «на фотосессию». В письме была ссылка на работы Леонтовича. Ева, сгорая от любопытства, заглянула на сайт фотографа и… задохнулась от отчаяния – неправдоподобно красивые женщины в дивных нарядах и без смело и открыто смотрели на Еву – Marina, Anna, Florian…

На месте фотографии автора была изображена жадная растопыренная пятерня. Ева, думая о том, что ей никогда не стать Florian или хотя бы Anna, ответила истеричным «нет», и выключила компьютер. Сразу после этого она решила немного поплакать в постели, и эта идея отчасти успокоила Еву. Ночью ей снились красивые раздетые девушки, которые окружали высокого молодого фотографа. У одной из девушек в руках была книга Владимира Набокова «Машенька», и там, в своем сне Ева удивилась, странно, что не «Лолита».

Прошло ещё несколько дней, Ева мучительно заставляла себя забыть об этой истории: «Сто лет мне нужен этот Леонтович, а тем более, эта Москва!»

Ева наводила порядок на своём рабочем месте, и, вздрогнув от крика, выронила ножницы.

– Где она?!

Это был крик человека, ничего и никого не страшащегося. В дверях салона, нетерпеливо и капризно притоптывая ногами и азартно озираясь, стоял невысокий лысый мужчина лет пятидесяти. Густые остатки всклокоченных чёрных волос окружали его светящуюся лысину – Ева мгновенно вспомнила слово «нимб».

Незнакомец был в белой рубашке, в чёрных кожаных штанах и в остроносых ковбойских сапогах. В руках он небрежно держал охапку белых крупных роз. Никогда в жизни Ева не видела столько роз сразу. Мужчина, прицельно сощурив левый и выкатив правый розово-лиловый глаз, бесцеремонно оглядывал по очереди всех присутствующих в парикмахерской. Ноздри его вислого красноватого носа раздувались, это были ноздри азартного карточного игрока, хладнокровного охотника-убийцы, сладкого женского обольстителя – Ева тут же поняла это.

– Где?!

– Да кто? Кто вам нужен, мужчина?!

И вдруг взгляд незнакомца остановился на Еве, он замер, на мгновение окаменев лицом, затем улыбнулся, кивая сам себе, и с криком: «Я узнал тебя!» он… выплеснул в сторону Евы свои розы!

И Ева, усыпанная цветами, поняла, кто стоит перед ней.

Ветер перемен, мгновенным горячим вихрем, как от фена, пронеслось в голове, и тут же возникло холодное, обессиленное: «Всё зря». И затем нейтральное: «Будь, что будет».

Мягкому, но, одновременно, мощному натиску Сергея Леонтовича невозможно было противостоять. У Леонтовича не было проблем, – он все решал «мгновенно или чуть раньше». Через какое-то время Ева поняла, в отличие от неё, Сережа не боится жить.

Уговорили маму, приобрели билеты, купили Артёмке огромный радиоуправляемый вертолёт, отпросили Еву на три дня из парикмахерской, Леонтович поклялся – no porno, обсудили сумму гонорара – пять тысяч. Всё было быстро, легко, само собой. Ева и не знала, что в этом мире существуют мужчины, не имеющие проблем. Рядом с Леонтовичем, «отдаваясь его воле», она мгновенно почувствовала себя если не счастливой, то спокойной красавицей. Леонтович смотрел на Еву именно как на красавицу.

В Москву они ехали в СВ. Еве было совсем не страшно ехать вместе с Сережей Леонтовичем. Этот вряд ли посягнет, думала Ева, с некоторым мимолетным сожалением, и отчего те, кто может и, более того, – должен, никогда не посягают. А те, кто вызывают только отвращение и грусть посягают непрерывно? Как жаль, думала Ева, что это понимаешь в тридцать пять лет, имея на руках девятилетнего Артёмку…

Всю дорогу до Москвы Леонтович азартно разговаривал то по одному сотовому телефону, то по-другому. С русского Сережа переходил на французский, затем на английский. В голове Евы совершенно некстати возникла особенно неуместная сейчас фраза: «Do you speak English?»

Господи, отчего я не знаю английского? Почему я живу в Кургане? Зачем у меня нет мужа? Мама права, я – неудачница… И для чего я – неудачница?! Зачем?

Еве стало стыдно, как всякий раз ей было стыдно, сидя на кухне, перед укоризненной мамой.

Интересно, он женат? Конечно, он женат на молодой, привлекательной модели… Зачем ему я – обыкновенная, провинциальная парикмахерша?

Тут Ева вздрогнула…

А в самом деле – зачем?! Ну не «светлой же печалью моего взгляда» был он пленен?! А тогда – что?! Он говорил, какой-то конкурс – «Образ России», но Ева толком не поняла. С Леонтовичем всё было быстро и легко, он всё делал так – легко и быстро, и времени для понимания не оставалось.

Нет, это всё оттого, что я не хочу понимать. Просто хочу ехать с ним в Москву…

…В столице их встретила дежурно приветливая, ухоженная дама лет сорока.

– Галя!

– Ева! – Ева вдруг заволновалась, шутки кончились, «это Москва, детка».

На площади Казанского вокзала они погрузились в роскошный белый Mercedes с огромной наклейкой на лобовом стекле: Zaporojez. Московский юмор, поняла Ева, переведя слово «Zaporojez» на русский язык.

Присутствие за рулем этой самой Гали отчасти успокоило Еву. По дороге Галя и Серёжа что-то обсуждали вполголоса. «Её глаза», «конкурс», «её плечи», «возможная, и даже вероятная её грудь», «огромная конкуренция». В какой-то момент Ева с немым удивлением поняла – это про неё. Она удивилась вот так – онемев – второй раз в жизни. Впервые это с ней произошло в кабинете доктора, когда ей сказали, что она беременна.

– У Андрея сейчас никого нет, он в отъезде, – сообщил Сережа Еве о каком-то Андрее, – так что за тебя в этом смысле можно не беспокоиться…

– Андрей – это друг Сережи, – добавила Галя, – ты у него поживешь.

– Это он тебя нашёл, – заулыбался Сережа, – знай!

Ева кивнула, она не знала пока – благодарить ей этого неизвестного Андрея, или нет.

…Квартира была большая, из новых. Такие квартиры Ева видела только в иностранных каталогах и по телевизору.

Ей показали необъятную спальню с огромной ванной. Ванная на двоих, подумала с тоской Ева…

– Здесь и будешь жить, – сказал Леонтович, – располагайся! Сейчас придет наш бухгалтер с твоими бумажками.

Ева едва успела распаковать вещи, в двери позвонили. В квартире возник лысый, безгубый человек с немигающим мертвящим взглядом в отличном, застегнутом на все пуговицы похоронном костюме, в строгом траурном галстуке – бледный служащий с почти потусторонней фамилией Грабовски.

Стас Грабовски тихим, но внятным голосом стал объяснять Еве «содержательное наполнение договора». Упоминались малопонятные термины: «авторское право», «использование и трансляция сюжетов», «моделирование ситуаций». Ева, понимая отдельные слова, никак не могла уловить общий смысл.

– А вам и не надо, копейка в копейку, – сказал Грабовски, – это – выгодный для вас, ноль в ноль, договор. Теперь о главном, вы ведь уже обсудили с Леонтовичем ваш гонорар? Речь шла о пяти тысяч, верно?

Ева, вспомнив, сколько стоит новый велосипед для Артёмки, мысленно прибавила к пяти тысячам недостающие рубли и кивнула.

– Хватит… То есть, да – верно.

Пять тысяч, думала Ева, не очень-то это выгодно, московские их штучки…

– Отлично, – Грабовски передал ей одну из своих сияющих ручек, другой он указывал место. – Здесь подписываем. Здесь, где галочка. Здесь. На каждой странице. Отлично, ноль в ноль. Теперь второй, ваш экземпляр. Вот здесь забыли…

Аккуратно подстриженные и обработанные ногти Грабовски были покрыты бесцветным лаком…

Гей, неприязненно подумала Ева, вот она – Москва развратная.

– Здесь…

Подписывая договор Ева разделила пять тысяч рублей на три дня, и поняла, в парикмахерской у неё выходило меньше.

– Еда, транспорт, – бубнил Грабовски, поднимаясь с места, – грим лица, визаж, грим тела, стилист, костюмы, за наш, разумеется, копейка в копейку, счет. Пять тысяч – ваш чистый гонорар.

Ева хотела узнать, а что означают эти бесконечные «копейка в копейку» и «ноль в ноль»?

– Не обращайте внимания, – ответил на мысли Евы бухгалтер, – это наши финансовые присказки-поговорки.

И только когда Грабовски ушёл, Ева вдруг с ужасом вспомнила эти его слова: «грим тела»? А… что это?

Но подумать об этом она не успела, в квартире появились две одинаковые, как показалось Еве, улыбающиеся «молодые блондинки средних лет».

– Сделайте с ней все как надо, – сказал им Леонтович. – И быстро!

– Ок! Сделаем быстро, часов за пять.

– Я метнулся в студию, но, туда и обратно мгновенно! Чтобы всё успели!

Евой занимались весь день: ванная, чистка лица, маникюр и педикюр, стрижка и укладка. Ева интуитивно понимала – здесь безопасно, её не обманут, с ней здесь не поступят дурно, а возможно даже, поступят хорошо.

Кажется, уже был глубокий вечер, когда в дверь позвонили и Ева опять услышала улыбчивый голос Серёжи Леонтовича.

– Студия простаивает, – кричал Леонтович, – заканчивайте! Я не могу платить за порожняк такие деньги! Едем!

Еву поразило это, она не думала, что Сережа Леонтович способен выговаривать такие слова: «порожняк», «метнулся».

Мельком, на ходу, увидев в зеркале отражение какой-то красивой молодой девушки Ева не сразу поняла, что смотрит она на себя.

И они поехали сквозь уже ночную, блистательную и яркую Москву в студию Леонтовича. Две блондинки сели вместе с Евой на заднее сидение, от их беспрерывных разговоров у Евы разболелась голова, но ей неловко было сказать об этом.

– Что морщишься? – Леонтович, обернувшись, подмигнул Еве.

– Всё хорошо, – испуганно заверила его Ева.

– Смотри у меня! – Сережа угрожающе улыбнулся.

В огромной студии Ева тут же попала под яркие и жаркие потоки света, её поставили на фоне гигантской белой стены и…

– Начали!

Последующие три часа Ева провела, не очень веря в то, что всё это происходит с ней. Леонтович усаживал её в кресло и делал серию мгновенных фотографии. Затем Сережа усаживал её на высокий табурет, отбегал, ругался, обожая, хватал Еву за руки и за ноги, «располагая их не так как тебе удобно, а так, как мне надо!»  Потом Еву уложили на красный кожаный диван, и Сережа стал «ставить, твою мать, спину».

Еве беспрерывно поправляли грим и временами подносили запотевший бокал с ледяным шампанским, от которого ломило зубы. Ева пила, не чувствуя вкуса, сгорая от стыда и неловкости.

– Ещё серию – сказал Леонтович, – потом будем закусывать! Не заработали пока!

За эти часы Ева, с помощью двух блондинок, несколько раз меняла платья, костюмы, и бельё. Еве поправляли и меняли прическу и грим, ей тонировали плечи, руки и грудь...

В съемках Сергею помогал ассистент-режиссер, молодой парень по фамилии Гудошников. Если бы Ева знала слово, то поняла, Гудошников смотрел на нее с благоговением. Грабовски, Гудошников, думала Ева, какие странные московские фамилии…

– Ещё серию, – кричал Леонтович и затем, наклонившись, шептал ей на ушко, – ты моя самая хорошая. Обожаю тебя, потерпи ещё чуть-чуть! Дивная ты – четыре буквы – дура!

Ева очень устала, но она не могла возразить Серёже Леонтовичу ни жестом, ни словом, ни даже движением брови. Не понимая, Ева чувствовала, она принимает участие в создании чего-то красивого настоящего, более того – достойного...

Несмотря на мою голую грудь, повторяла Ева про себя, несмотря, несмотря!

– Ещё одну серию! – сказал Леонтович. – Переиначивая Михая Себастиана, скажу так: «Звезда по имени Ева в нашей безымянной галактике!»

Ева, всячески выказывая усталость, пожала блистательными обнаженными плечами, она не знала, кто такой Михай Себастиан...

Съемки закончились глубокой ночью, и Серёжа отвез Еву «домой», в дороге они молчали, Ева безучастно разглядывала ослепительную ночную Москву.

После душа, Ева позвонила в Курган, маме, передала привет уже спящему Артёмке и тут же легла в постель. Кроме ужасной усталости Ева испытывала нечто, напоминающее одновременно страх и удовольствие.

Перед сном она попыталась представить себе всё то, что происходило в этой необъятной, чужой постели. Какие бои шли тут? Какие столкновения характеров, сюжетов, образов и тел были здесь? Но вместо ожидаемого и волнующего Еве приснился огромный пустой торговый центр. По бесконечному залу, таясь, бесшумно шла босая девушка в алом платье с огромным сачком в руках. Под мышкой у девушки была зажата какая-то книга, и было решительно непонятно, что всё это означало? Что это была за девушка? Как её звали? И что за книга была у неё под мышкой?

И только под утро, в полусне, Ева разгадала все загадки – девушку звали Лолита, а книга была, конечно же «Машенька» Владимира Набокова. Пересечение любимых книг. А всё это вместе была охота на бабочек. Но почему именно в торговом центре? На мгновение Ева поняла это, но тут же, не разочаровавшись, забыла…

Утром её разбудила Галя. Они молча, торопливо позавтракали, и сладкие пытки в студии Серёжи Леонтовича продолжились… Ева уже не стеснялась своих голых ног, голых плеч и всего остального голого. В какой-то момент она поняла, может быть впервые в жизни, что она действительно красива, и в этот момент Еве стало всё равно.

Многочасовые съемки со сменой костюмов, грима, париков и антуража, длились три дня… Особенно Еве понравилось короткое, облегающее платье, это алое платье напомнило ей сон с Лолитой…

Странные, беспамятные сны, подъем, душ, завтрак, поездка в студию, макияж, наряд, свет, сессия. Бокал шампанского, ломтик сыра и ветчины, стакан воды, макияж, сессия. Чуть-чуть виски, макияж, сессия. Легкий обед, макияж, новый костюм или без, сессия, яблоко и стакан воды, сессия. Поездка по ночной Москве, душ, звонок маме, сон, блаженный сон без сновидений – Еве не снилась даже Машенька с сачком для бабочек.

Ева поняла, что всё закончилось только в персональном купе СВ – Сережа купил для неё оба места. На соседнем диване располагалась огромная плетёная корзина с белыми крупными розами, рядом присоседились пакеты с деликатесной едой и коробка с её любимым алым платьем – подарок от Леонтовича. Здесь же лежала книга Владимира Набокова «Машенька» и огромный фолиант с надписью: Eva, Portfolio.

– Твои фотосессии и экземпляр договора…

Сережа поцеловал её в щеку, затем в губы…

– Это тебе, ангел мой, – Сережа передал Еве незапечатанный конверт, – твой гонорар.

Ева молча кивнула, говорить она не могла. В дверях Леонтович обернулся и серьёзно улыбнулся:

– Ave Eva!

Сережа произнес эти зеркальные слова и ушёл.

И Ева опять, уже в который раз, стала одинокой. Сережа ушёл так, как будто его никогда не было в жизни Евы. Купе наполнял солнечный осенний свет. Неуместно прекрасно пахли розы. За окном был вокзал: звуки железной дороги, приглушенный гомон пассажиров, неторопливые сообщения о поездах – временный уют купе в постоянной неустроенности жизни. Впереди был Курган и вроде бы обыкновенная, но уже и чуть иная жизнь. И нужно было проживать каждую минуту этой обыкновенности, задавливая всё «иное».

Ева бездумно открыла конверт, на её ладошку выпали яркие, сиреневые купюры – десять банкнот по пятьсот евро.

А где же мои пять тысяч, подумала Ева и заплакала.

Поезд тронулся…

(Москва – Курган – Москва, 17 сентября 2011, 3 января 2015 гг.)