Держать удар.

– Вы распишитесь?

– Расписаться? – он открыл глаза. Запахи и звуки усилились. Из буфета потянуло вкусными ароматами домашнего борща. «Всё на твоей малой родине, в Кургане мило, по-домашнему, – подумал он, – даже запахи из больничной кухни»

– Да, распишитесь, пожалуйста!

Перед ним стояла худенькая девочка, «головастик» лет шести. Внимательные глазищи. Белые кукольные губы. Густая меловая челка. Бейсболка с лихо заломленным козырьком, с надписью: «Россия#1» оттопыривала чуткие ушки. Розовый девчачий рюкзачок. Большие потертые кеды (на вырост?), полосатые носочки «от Карлсона», желтая майка (лидера?), красные коротенькие штанишки.

– Как тебя зовут?

– Лиза, – от девочки пахло сливками.

– Привет, Лизик-Лисик, – он улыбнулся, – а я Андрей.

– Привет, – она пожала плечиками, соглашаясь, но не одобряя его «детский» тон.

– Лиза, – он сделался серьезным, – а зачем мне надо расписаться?

– Чтобы мы с мамой мыли здесь полы, – Лиза с явным сожалением насупила белесые бровки, – но только по четным числам. – Она подумала и уверенно добавила: – Мы с мамой очень хорошо моем полы.

– Где надо расписаться?

Взволнованно задышав плотным брюшком, Лиза привычным, уверенным движением скинула рюкзачок, извлекла из бездонных его недр ободранную куклу, нервно хихикнула: «Маша, я же тебе говорила, у нас больше подписей!», затем быстро вернула куклу на место, достала мятую тетрадку и толстенькую ручку. А он подумал: «Что же тут, конкурс? На мытье полов? По четным числам? И побеждает тот, кто соберет больше подписей?»

– Вот здесь, – Лиза ткнула испачканным зеленкой пальчиком в раскрытую тетрадку, – и число поставьте.

– А какое нынче? – как водится, он мгновенно забыл число.

Она терпеливо подсказала ему. Он покорно поставил число, расписался. 

Лиза, опять растревожив куклу, стала запихивать тетрадку в рюкзачок.

– Подожди меня, – сказал он, поднимаясь с места, – я сейчас.

Лиза молча кивнула. Этот странно взрослый ребенок вообще мало говорил.

В буфете он купил кило дорогих конфет, две огромные плитки шоколада: горький черный и молочный белый, пять алых яблок, кисть крупного фиолетового винограда. С пакетом вернулся к Лизе. Раскрыл пакет, показал содержимое.

– Это тебе. В подарок.

Скосив глаза к порозовевшему носику, Лиза сунула мордочку в пакет. Вдохнув ароматы, оценила.

– Спасибо!

«Мне зачтется»

– А это, – он достал из бумажника две купюры, – маме передашь.

Лиза серьезно и сосредоточенно смотрела на деньги.

– Мы не берем милостыню, – сказала Лиза, не отводя взгляда от денег, – мы не нищие.

Видимо, папы у Лиза не было. Она и мама были единые. Мы. Плюс потертая жизнью кукла Маша, конечно...

– Это вам за работу, – сказал он как можно убедительнее, затем добавил невпопад, – я же расписался.

Лиза взяла купюры, сложила их в прямоугольник и намертво зажала в побелевшем кулачке.

– Я пошла? – она показала ему кулачок.

Он понял, Лиза предоставляла ему последнюю возможность вернуть безрассудно потраченные деньги.

– Иди. И поклон маме передай.

– Передам.

Суетливо заплетаясь своими нелепыми кедами, Лиза пошла по больничному коридору, волоча тяжелый для нее пакет. В том, как Лиза несла пакет, ощущалась привычка к трудностям. А он сел на место и закрыл глаза. Каково это, жить в полной темноте? Он знал, сейчас, в эти крохотные мгновения Лиза была счастлива. А он успокоился. Думалось так: «Я не справлюсь с этим испытанием, значит Бог не пошлет мне его». И затем: «Помоги мне, Лизик-Лисик, помоги мне!»

Открылась дверь кабинета. За эти дни он заучил наизусть эту дверь. Чуть перекошенная ручка. Трещина рядом с верхней петлей. Следы от краски в правом нижнем углу. Табличка: «Врач-офтальмолог Надежда Николаевна Родина». Со щербинкой на «о» в фамилии «Родина». Он ощутил неприятный запах медикаментов, который разбавил тонкий аромат женственного парфюма. Этот аромат хотя бы отчасти смягчал трагизм предстоящего сюжета.

– Ну что, больной, вы готовы?

«Помни, тебе зачтется, помни, помни!»

– Доктор, – он встал, – как все же хорошо, что вы такая красавица.

Надежда Николаевна была высокая энергичная брюнетка в окрестностях тридцати пяти лет с пронзительным и твердым взглядом изумрудных глаз. Холодом взгляда Надежда Николаевна сейчас напоминала палача. Как жить, когда твоя Надежда похожа на палача?

– Не подлизывайтесь, больной. У меня две новости: одна плохая, а вторая не совсем хорошая.

– Два глаза, две новости, все понятно. Но ключевое слово «хорошая»?

– Ключевое слово «не совсем». Проходите, будем решать, как нам жить дальше…

Похолодев, он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Всё стало бессмысленным.

– Кстати, больной, вы умеете держать удар?

Нет, не всё. Была Лизик-Лисик… Эта худенькая девочка Лиза, «головастик» шести лет, что в компании с пожилой куклой Машей помогала маме зарабатывать деньги мытьем полов, уже умела держать удар, а ты? Большой, вроде бы взрослый мужчина, ты умеешь держать удар?

– Давайте, доктор, ваш приговор, – он кивнул, – я умею держать удар, уже умею, – и вдруг подумалось странное: «А хорошо ли мне будет на Родине?»

(Москва – Курган – Москва, 28 июня, 31 июля, 20 августа 2017 г.)

Когда нет Веры…

Вере, с надеждой на любовь.

(Интервью, не вошедшее...)

– …люблю твои рассказы, в них всё по-настоящему, не как в жизни.

Он приехал на полчаса раньше и удивился, увидев её сквозь промытое снежным дождем окно кафе. Одинокая, она безуспешно упирала свои острые локти в стеклянный стол, как будто заранее ожидая каких-то неприятностей. Ерзая на стуле, озираясь вокруг, неосознанно трогала предметы на столе: огромную, похожую на суповую миску, чашку кофе с жадными кровавыми следами губной помады; распятый блокнот вздыбленных страниц; вызывающе острый карандаш; компьютер, лишенный индивидуальности...

Прилизанные льняные волосы, кое-как собранные в хвостик пони, открывали беззащитно оттопыренные, розовые уши. Щедро и с размахом намазанные красным тонкие недвижимые губы гармонировали с огромными, выражающими скорбь, траурными очками, которые по совместительству замещали отсутствующие брови. Немигающие темные глаза смотрели на мир с надменным испугом.

Время от времени, горбя спину ягнёнка, она напряженно вглядывалась в монитор компьютера, затем, видимо вспоминая об осанке, резко распрямлялась, поправляя плечики голубенькой блузки. Её мини-юбка формой и размером была похожа на представительский, потешный пояс боксера. Чулки в крупную клетку вызывали Амстердамские дамские ассоциации. Нелепо модную экипировку довершали замшевые ковбойские сапоги, неуверенно сидящие на ногах…

Открывая дверь и входя в кафе, он подумал о том, что девушка будила странные, почти отеческие чувства. У неё, наверное, и скобки на зубах ещё есть, зря я пришел…

Он развернул соседний стул, уселся верхом и посмотрел на неё, ощутив ароматы остывающего кофе и Miracle. Вблизи её кожа казалась прозрачной, в сознании всплыло слово «малокровие». На тонкой шее он увидел крохотное тату – взъерошенную рассерженную толстенькую пчёлку. 

Через какое-то время, ощутив, наконец, его взгляд, она, вздрогнув, посмотрела на него, и он увидел двоих себя, отраженных в кривых зеркалах её очков как в комнате смеха. Вера в прошлом Смит, а ныне Вера с прежней крикливой фамилией Крикунова. Где-то он слышал о Вере Смит-Крикуновой… Но где?

– Вы знаете, – он улыбнулся потусторонним себе как можно нежнее, – есть три важнейших женских имени и ваше – первое среди них.

– А вы Андрей? У меня такое ощущение, что я вас уже где-то видела…

– Вот и познакомились, – он откровенно вздохнул.

Вера часто-часто заморгала ресницами, он немного испугался, ещё не хватало, чтобы она расплакалась, этой и повода не надо…

– Скажите, – он склонил голову к плечу, – а вы совершеннолетняя?

Одна обида тут же перекрыла другую, Вера, сморщив нос, поправила очки:

– Мне через восемь месяца будет двадцать… три. Я курю. И пью водку. 

– Да ну? – он заулыбался вполне искренне, заминкой с возрастом эта маленькая лгунья выдала себя.

– Точно… – она неуверенно кивнула.

– Стало быть, половозрелая.

Под возмущенное сопение Веры он подозвал официантку, заказал кофе и водку «для вас».

– Даже не думайте! И водку вашу я пить не буду! Я на работе! – Вера попыталась скрыться за гигантской чашкой с кофе, схватив её двумя руками. – Знаю я вас, – Вера осторожно выглянула из-за чашки, – мне говорили… меня предупреждали… словом, я в курсе, знаете ли!

– Предупреждали? О чем?

– О том, что вы… – она прошлась по столику своими пальчиками, – ходок.

Он поднял левую ладонь и с акцентом Зурико Думбадзе, своего тбилисского друга торжественно произнес:

– Мамой клянусь! Никакой постели! Никакого, вах, флирта с вами!

Вера скандально фыркнула:

– Это ещё почему?!

– Потому, что вы мне очень понравились. А я не сплю с теми, кто мне очень понравился. Предпочитаю дивные ощущения без отношений, поминаешь... понимаете? Отношения – это страдания, что в моем возрасте уже противопоказано.

– А сколько вам? Тридцать… пять? Восемь? Девять?

– Скоро будет десять! А пока только сорок.

– Сорок лет – это кошмар! – Вера выглянула из-за своей чашки, скосив глаза, она поправила скрюченным запястьем очки, – по-моему, выражение: «Жизнь в сорок лет только начинается» – это уловка номер сорок для самообмана дураков. Лично я никогда не буду такой старой.

– Лично вы – никогда! И да, для дураков… А, кроме прочего, я очень тяжелый…

– В смысле?

– В смысле – сто килограммов. Тебе… гм… вам будет тяжело. И дышать трудно...

– Ещё чего! – она немедленно задрала подбородок. И добавила свысока: – Размечтался!

Ему принесли кофе и водку.

– Скажите, а кроме женщин, кто или что вас вдохновляет?

– Соавтор.

– Со… автор? – она разочарованно вытаращила глаза. – А… с кем вы пишите?

– С Богом.

– Дурак! Отчего вы назначили мне встречу в кафе? – торопливо меняя тему, Вера решила пококетничать. – Здесь шумно! – звякнув подковкой, она топнула ножкой. – Шумно!.. Шумно!

– Я люблю это кафе. В этом доме родился Борис Пастернак. Но, если вы хотите, мы поедем в буфет Московского метро, станция «Арбатская». Или, скажем, в колумбарий, там замогильно тихо.

– Не хочу! А в колумбарий особенно!

– Вы будете меня спрашивать о чем-то наиглавнейшем? Или я попью кофе, вы выпьете водку и мы, прервав так и не начавшуюся пикантную связь, разойдемся…

– Нет-нет! То есть, да-да, – Вера мягко захлопнула пухлый блокнот и, взяв в руку карандаш, сделала прихотливое дирижерское движение, – конечно, я буду спрашивать. Вот скажите, вы в самом деле спали со всеми женщинами, о которых писали? Это наинаглейший… тьфу ты, черт!.. наиглавнейший вопрос, который интересует всех-всех-всех в нашем зачарованном женственном серпентарии, то есть в редакции…     

Он пододвинул к локтю Веры рюмку водки:

– Не выпьете, не будет интервью. Не будет интервью – вас уволят с работы. Уволят с работы – ваш сердечный друг вас бросит. Он вас бросит – скучные родители отвернутся от вас. От вас также отвернутся ваши собаки, кошки, хомяки и рыбки в аквариуме. Вы тут же заболеете нервной болезнью и никогда не найдете работу ни в Подмосковье, ни в Москве, ни в Нижней Салде. В итоге: ночлежка, беспамятство, выпадение всех ногтей и волос, включая ресницы, заикание и навсегда сложенные фигой пальцы левой ноги. Неужели всё это нам надо?

Испуганно округлив глаза, Вера одним глотком выпила водку и зашлась в истеричном кашле.

Осторожно похлопывая, он погладил её по горячей спине…

– Это был… шантаж, – пропищала Вера.  

– Да, шантаж. Этих женщин вообще нет, я их придумал.

– Довольно достоверно, и, главное, безопасно, – ни скандалов тебе, ни слёз, – Вера вытерла слёзы салфеткой, – ни абортов…

– Сила солнечного слова. Я и Буэнос-Айрес придумал. И Японию. И вас...

Вера, замерев, посмотрела на него заплаканным взглядом весёлого доверчивого ребёнка, вероломно обманутого в разгар увлекательной игры. Воспользовавшись паузой, он заказал еще водки. Шесть рюмок.

– Гоните?

– Прости… те? – с «ты» он сбивался на «вы».

– Обманываете? Я перевожу…

– А, да. Гоню, конечно, гоню!

– А я купилась…

– Что?

– Вы не рубите что ли в городском жаргоне? А ещё писатель! Перевожу – я поверила.

– Двойная удача – Вера поверила! Пейте, – он пододвинул следующую рюмку водки.

– А что мне за это будет?

– Я честно отвечу на любые ваши вопросы.

Гулко сглотнув, заранее сморщив порозовевшее личико, Вера выпила водку.

– Гадость какая… Скажите, а какого он у вас размера? Это, я поясняю, – пояснила Вера, – я заигрываю с вами.

– Не знаю, – он равнодушно пожал плечами, – я им пользуюсь, не измеряя. Но вы можете зайти ко мне домой. С линейкой.

Вера с пониманием кивнула:

– Все мужики – сволочи, извращенцы и лгуны! И вы, – она ткнула в него пальцем с выкрашенным алым, обломанным ногтем, – вы! Первый!

– По третьей?

Взъерошенная пчёлка на её шее, став ещё более опасной, покраснела…

– По третьей? Да… Нет! Черт! – Вера закрыла лицо руками. – Что происходит?!

– Мы пьем. То есть, я пытаюсь тебя споить. Давай, – предложил он, – выпьем на вы, на анти-брудершафт!

– Я не буду с тобой целоваться, не приставай!

– Это же анти-брудершафт. Когда пьют на «вы» не целуются, пощечины раздают...

Вера кивнула:

– Я понял. Я всё сообразил. Пощечину вы уже заслужили, но позже! А сейчас скажите лучше, кто такая Прекрасная Княжна? Кто эта прекрасная Елена Комарова? Я прочитала «Зеленую милю "Империи"».

– Это чудесная умная красавица из провинции. У меня с Княжной был роман в письмах… Она замужем. Но, при известных обстоятельствах, она могла стать моей женой. Или могла бы стать моей женой.

Вера выпила водку и мучительно свела вместе несуществующие бровки.

– А вы что же… расстались? Развели Елену Комарову, которая Прекрасная Княжна, с её мужем, а потом обманули? Вы всех вот так швыряете? Это больно, вы нах… вы не нах… одите? Вы и Марту бросили, а вы ей, между тем, посвятили «Лестницу с небес», я готовилась, знаю. И вы всем девушкам, с которыми расстаетесь, посвящаете свои рассказы, я поняла…

– Своими посвящениями пытаюсь подарить им крохотное персональное бессмертие. И я всегда прощаюсь с дамами, которые знают обо мне больше, чем я сам.

Вера, уронив очки в кофе, замотала головой:

– Я ни черта о вас не знаю! Ничего вообще!

– Тебе лучше без очков. И волосы, – поймав её за хвостик, он потянул резинку, – надо распустить, более того, растрепать. И помыть, кстати, вот как очки… 

Он выудил из чашки с кофе очки Веры, стряхнул как градусник, протер салфеткой и сунул себе в карман.

– А ваша… твоя Даша, она настоящая? Или тоже придумана… ная? Как Марта и Княжна?

– Дарья настоящая… Замужняя девочка-женщина моя единственная, любимая.

– А я?

– Ты тоже моя… обожаемая.

– Это плохо. Ужасно. Потому что, – Вера мгновенно выпила водку, – когда говорят «обожаемая» вместо «любимая», значит, и не любимая вовсе. Наша замша… это у нас так называется заместитель главного редактора, она – старая тётка, ей лет тридцать пять, а то и все тридцать шесть. Облезлая местами местная наша львица Подмосковного уездного света… Это она, сука ископаемая, дала мне под зад… под… задание, напиши, мол, о нём… о тебе то есть… дай, мол, ему… тьфу, черт! Возьми! Возьми, мол, у него интервью… Или дай? – Вера сосредоточилась. – Давая, брать – золотая бабья долька, формулка счастьица. А ты вообще, – она подперла рукой взлохмаченную голову, – не хотите создать нормальную семь… восемь… ю?

– Хотел, сейчас нет.

– Климакс?

– Что-то вроде того… Поехали?

– По пятой?

– По четвертой и ко мне. Через магазин канцелярских товаров…

– Зачем нам… – Вера тяжело задумалась на секунду, – канцелярские, да ещё и товары?

– Линейку купить. Ты же собиралась измерить мою решительную мышцу.

Вера улыбнулась, он облегченно вздохнул – скобок на её зубах не было.

– Какой ты пошлый! – она погрозила ему пальцем, увидела свой сломанный ноготь, стеснительно поменяла руку и продолжила грозить. – Знаешь?

– Догадываюсь… Я старый, мне можно. И у меня дома водка вкуснее. Поехали!

– Ты, прости меня, как какой-то скучный пыльный Джонатан Свифт. Никак не можешь выбрать между Мартой и Еленой, которая Княжна… Стелла? Или Ванесса? Настя или Вика? Вот в чём ответ! Какая у тебя женщина, такой и ты. А если нет женщины, то ты – убогий импотент, двоеженец неженатый…

Допив оставшуюся водку, он расплатился. Собрал в охапку Верины вещи и саму Веру и они, обнявшись, вышли из кафе.

– Веришь, так не хватает объятий, – говорила сама с собой Вера, – простых человеческих объятий. Хотя вот, например, есть объятия собаки, кошки… Хомяка. Рыбок. Ой, что-то я не то несу... Но отчего-то хочется, чтобы тебя нормально обнимали, прямо руками, знаешь… За плечи, за бедра, за… – она хихикнула, – за грудь! Я, вообще, не помню, когда мне в последний раз делали массаж ягодиц… А ты? А тебе? Ты помнишь? Господи, какой же ты здоровый! Ты в курсе?..

Погрузив Веру и её вещи на заднее сидение, он вырулил со стоянки.

Всю дорогу до его дома, решительно поджав ножки и мужественно сжимая кулачки, Вера бормотала:

– Родители – старые, как и ты, скучные, и, в итоге, – никакие. Карьера – ноль. Денег – крохи, а значит, их как бы и нет. Все мужчины в стране – импотенты, в широком смысле слова. Да и не в широком… Страна – импотент. Никому ничего, кроме денег, не надо, а я, между прочим, пишу прехорошенькие стихи, но перспектив – никаких. Вышла замуж в Англию, за пожилого урода, через год развелись, он меня выгнал обратно, в Россию. Всюду – пустота, мать её так! Но ты не переживай, я сделаю с тобой и о тебе классное интервью, не волнуйся, всё будет без сучка, но с задоринкой! Ты всё равно лучше всех в этой хилой деревне под названием Москва… От одного только делается тоскливо – все твои рассказы очень и очень грустные… отчего так? Почему?..

Потому, что нет тебя. Не было и нет… И, наверное, уже не будет…

Но сказал он совсем другое:

– Прехорошенькие стихи пишутся как раз между прочим…

– Идиот! Всё! Спокойной ночи, крепыши…

Вера затихла.

А он вдруг подумал о том, что самый мертвый из людей – это мертвый ребенок...

…В прихожей Вера, с его помощью, стянула свои сапоги и без разрешения протопала в ванную.

Он поставил чай, мимолетно подумалось – всё уходит, как бы ни упирался локтями в зеркальный стол. Куда и на что ушли мои последние двадцать лет? И есть ли у меня то, чем я буду жить дальше? И надо ли дальше?

Но сейчас, когда рядом была Вера, эти вопросы не показались ему убийственными… Он напрягся, вспоминая, где он мог слышать ее фамилию – Крикунова? Вера Крикунова – в этом сочетании было что-то знакомое… Нет. Не всё пройдет, пройдет не это, что-то непременно останется. Нет, не вспомнил. 

Из ванной Вера вышла умытой и суровой, с белыми губами.

– Черт! Зачем ты меня напоил? Я же маленькая, мне пары рюмок хватает. Верни очки, сволочь!

– Хотел тебя соблазнить… – он протянул ей очки. – Держи.

– Сейчас уже не хочешь?

– Нет.

– Жаль…

– И мне. Выпей чай, протрезвеешь.

– Я уже… Но чай выпью с удовольствием…

Они сидели в кухне, пили чай, тихо разговаривали «ни о чем», и наблюдали как над Москвой сгущались сумерки…

– А твои друзья? Я читала… Они тоже придуманы? Лекарство от одиночества?

– Нет, не придуманы. Друзья – это незаменимое лекарство от жизни, я им для чего-то нужен, они мне – необходимы. Но почти все мои друзья уже переместились в лучший из миров – кто в Лондон, кто на Мальту, кто в Париж…

– А ты?

– И я, вероятно, за ними, вскорости…

– Черт, это грустно…

– Наверное…

– Только сейчас подумала – ты же всех описываешь! Ты и меня опишешь, да? Да?!

– А как же! Я и посвящение уже придумал… Вере, с надеждой на любовь.

– Не смей… и смеяться тоже! Подскажи лучше, что мне о тебе написать для нашей газеты?

– Напиши о моих творческих планах. Напиши о погоде. О ценах на говядину…  

– Болван! До чего же я тебя уже знаю… Я хочу сесть к тебе на колени, можно?

– Нет, нельзя.

В коротком онемении, округлив глаза, она, напрягаясь, собралась с силами.

– Идиот! – закричала Вера. – Кретин!

Ему показалось, она хочет ударить его – та самая пощечина, обещанная в кафе.

Он даже зажмурился на несколько мгновений. В кухне возникла какая-то нервная, напряженная суета, потом краем уха он услышал, как в прихожей Вера, матерясь яростным шепотом, стала натягивать свои ковбойские сапоги. Среди прочего непотребного он различил: «импотент длинный», «писателишко задрипанный», «хам красивый». Затем под громогласное лестничное эхо: «Урод!» ахнула входная дверь. Улетающая пчёлка-тату, верно, стала ядерно-малиновой от негодования и непонимания, вслед за пчёлкой с приятной однобокостью подумалось, пока есть девушки – есть и жизнь.

В окнах дома напротив стали зажигаться огни, он вспомнил о родителях. Выйдет это глуповатое интервью, мамуле будет приятно, папуля скептически хмыкнет, а не выйдет – ещё лучше…

Жизнь не качнулась окончательно в сторону смерти, и, видимо, поэтому одиночество пока не сделалось последней тоской.

Он налил себе остывший чай и чокнулся с пустой чашкой Веры…

– …я придумала отличную фразу, с которой и начну наше интервью!

(Coffeemania, Тверская – Сретенка, 26 ноября 2015 г.)

Зачетные рубли мертвеца.

«Понауехавший» из родного зауральского Кургана в Москву бывший учитель русского языка и литературы, а ныне внештатный сценарист студии «NEO» Володя Писарчук за семь лет жития в Первопрестольной так и не обзавелся московской регистрацией. Однажды, собравшись с духом, Писарчук подошел было к зданию полиции, но увидев плотно сомкнутые ряды «коренных гостей столицы», жаждущих получить разнообразные разрешительные документы, подумал с облегчением: «Пустая затея, мне не пробиться, уйду в подполье». И Писарчук стал жить нелегально...

Всякий раз перед выходом из своего съемного жилья Володя прислушивался к тому, что происходило в секции. За годы существования в Москве у Писарчука выработались и другие полезные навыки, которые стали рефлексами: прячась от румяного жадного участкового, он открывал дверь только на условные звонки; не доверяя родному отчасти колониальному правительству, менял гонорарные рубли на доллары США; едучи в метро он делал вид, что читает заученную наизусть поэму Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки». Пассажиры с «живыми» книгами, вымирающий класс «подлинной полуинтеллигенции» меньше обращали на себя внимание полиции метрополитена. Словом, в своей стране Писарчук выучился жить почти невидимым эмигрантом...

Однажды поздним августовским вечером Володя стоял на балконе не своей скромной квартиры, пил чай со льдом и с привкусом рассказа размышлял над сценарием рекламного ролика с пошлым названием «Всегда улетная погода», где речь шла о сказочных путешествиях. Сахарный песок океана, чайный душистый бриз, тесный купальник шоколадной незнакомки на пляже – навсегда не твои вкусы жизни. Твоя доля – это неустроенный быт временного существования в чужих квартирах, что в общем дает ощущение долгой молодости, после которой, верно, наступит неожиданная старость. Успокаивая себя, Писарчук подумал о том, что пишет он почти, как лучший из Владимиров Владимировичей – Набоков, но только другими словами.

Обжигаясь ледяным чаем, Володя отшатнулся, мимо Писарчука в жутком безмолвии стремительно пролетел человек. Вслед обреченному плавно промелькнула сторублевая купюра. Невзрачная лоскутная цена жизни, пронеслось в голове, проклятая профессия сценариста…

Внизу послышались истошные бабьи крики мужчин.

Купюра невесомо и обессиленно опустилась на балкон Писарчука…

Володя мгновенно погасил свет. Проверил, надежна ли заперта входная дверь. Затем, опустившись на карачки, он подполз к распахнутому настежь балкону и, стараясь не смотреть на сторублевую бумажку, стал прислушиваться, третий этаж позволял это. Внизу образовалось базарное толковище, спустя несколько минут возникла полиция и «скорая помощь».

В подъезде забегали полицейские, бесстыдно распахнулись двери квартир, суетливо загомонили жильцы – дом наполнился резкими шумами возможных арестов, зычных приказов, отрывистых вопросов, задавленных виноватых ответов. Почудился предрассветный кошмар навечно памятной усатой эпохи.

Не забывая об отсутствующей регистрации, Володя замер, затаив дыхание – в его дверь настойчиво позвонили. Он и не думал открывать – обязательная проверка документов сулила существенные траты, и это было меньшее из неприятностей. Как будто ожидая удара, Писарчук зажмурился – позвонили вторично…

Внизу, во дворе послышались шуршащие, заикающиеся звуки рации, офицер полиции сообщил какому-то «товарищу майору» про то, что «данная смерть – это самоубийство». Потому что «так будет меньше формализма в рапортах». А что до обстоятельств, то, возможно, «крышевание… то есть, крыша четырнадцатого этажа».

Вскорости «скорая» и полиция уехали. Народ, безмолвствуя, разошёлся. Небольшая, в полчаса, драма закончилась ночной покойной тишиной. И только сторублевая купюра мертвеца, в ожидании, безвольно лежала на балконе Писарчука…

В сорок лет, бросив всё, в том числе пожилых родителей, приехал из своего Зауралья в Москву. Ночевал на вокзале. Затем снял комнату. Подрабатывал в рекламных агентствах. Сделал несколько документальных фильмов. Снял квартиру. Познакомился с режиссером игрового кино. Написал сценарий сериала. Сериал сняли, но на этом всё закончилось. За десять лет так ничего и не смог – всё то же бесприютное съемное жилье, «одноразовые» отношения и бесконечные мелкие дни, наполненные попытками выжить. Похоронил отца и забросил состарившуюся мать. Сценарист-неудачник на грошовых подработках где только возможно. Пугающийся всего внештатный автор студии «NEO». Отгораживался от неприятностей маленьким бумажным Веней Ерофеевым. Издалека обожал высоких, недоступных ему брюнеток. В последнее время понял, что слово «рукоблудие» в сущности инквизиторское. Жил нелегально, без регистрации.

И в своё пятидесятилетие, решив, что жизнь проиграна, это ничтожество залезло на крышу моего дома и с облегчением шагнуло в скучную бесконечность вечности – Писарчук мгновенно увидел историю самоубийцы.

Завтра заплачу за телефон, подумал Володя, не пропадать же этой «небесной сотне», а потом позвоню Любови и скажу уже, наконец, что люблю её. Может быть, если я это сделаю на деньги покойного, ему зачтется?

Писарчук вдруг осознал, что он так и стоит на карачках перед балконом, и напряженно прислушивается к тишине.

С облегчением перебрался на диван. Идти в ванную и раздеваться не хотелось. Не хотелось включать свет. Хотелось лежать в уютной летней темноте и ни о чем не думать. Вспомнил, что он так и не сочинил сценарий ролика с привкусом рассказа. Засыпая, попытался представить конец рекламной истории, но вместо этого увидел на крыше дома брошенную растрёпанную сироту – поэму Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки».

(Москва – Курган – Москва, май-август 2007-2014 гг.)

Зоркий с «Сокола».

– Напиши про меня, – просил Гоша Иннокентьевский, – только придумай что-нибудь хорошее, чтобы жизнь моя прошла не зря.

Сосед мой, «потомственный вдовый алкоголик» Гоша Иннокентьевский, «загадочный молодой пенсионер примерно пятидесяти пяти годиков», не зная, но без меры уважая букву «ё», имел от всего «отличноё личноё мнениё».

– Вот был СССР и были вечные ценности: Леонид Брежнев, хоккей и Алла Пугачева. Потом все умерли, да и хоккей наш уже какой-то не наш.

– Пугачева же ещё жива! – ужаснулся я.

– Да? – Гоша в сомнениях задумался. – Ну, это ей так кажется…

– А сейчас?

– А что сейчас? Кругом одни супермаркеты и никакой культуры…

Показывая ладонью свой небольшой рост Гоша энергично говорил при этом:

– Мал клоп, зато вонюч!

…Так вышло, что одним июльским вечером на моем балконе задумчиво стояла и курила свои дамские сигареты чудесная девушка Вика. И мы, вероятно, думали друг о друге, готовые, возможно, сказать друг другу нечто важное. Именно в этот момент в соседней лоджии неряшливым фантомом возник Гоша, и, по-ленински сощурившись, отчетливо выговорил:

– Вчерашняя моложе была, – и через паузу, смягчая, – но эта – красивее. И обеи хороши, когда больши! Особенно в таком разрезе…

Подумалось, убью Гошу. Этой же ночью кончу!

– Вы с Сокола? – спросила, утверждая, Вика.

– Да. А что?

– Зоркий.

Гоша одобрительно кивнул мне:

– Она ещё и умная! С такими не только спят, на таких ещё и женятся.

Иннокентьевский – советский атеист. Но о Боге он говорил шепотом, вздрагивая и странно оглядываясь. Как будто страшась увидеть…

– Ты, главное, пиши это слово с большой буквы «Б», – советовал Гоша, – не перепутай. И букву тоже. А то – мало ли?

О любимой навсегда родине Гоша говорил кротко:

– В России все проживают не свои жизни. И, как правило, без любви. Это хорошо – без любви покойнее. Главное, чтобы была вера.

У Гоши есть Вера – дочь. Красивая, изнуренная абортами и разводами пожилая девушка тридцати трех лет. Раз в год Вера «устраивает» папу в наркологический диспансер, где Гошу безуспешно пытаются вылечить от алкоголизма. Две недели Иннокентьевский в неравной схватке, в одиночку, скрывая гладиаторскую ярость, противостоит своим врагам – врачам, «убийцам в белых халатах салатного цвета». Гоша не говорит правду. Замалчивает ложь. Лицемерно изображает трезвость. Объяснял он это со свойственной домотканым философам отстраненностью:

– Если, на, не пить, то можно, бля, задуматься. А там, на, рукой подать до, бля, дурдома. А я хочу околеть в здравом уме, чтобы понимать, на, как это – умирать, бля.

Порой Гоша полуинтеллигентно заменял обсценную лексику на «бля» и «на».

Однажды, находясь в особенно трезвом состоянии Иннокентьевский с агрессивной угрюмостью попросил меня познакомить его с «одной из твоих».

– Смотри, – стал нахваливать себя Гоша, – я виртуозно отвариваю сосиски, мастерски варю растворимый кофе, идеально раскладываю заранее нарезанный хлеб. Не притрагиваясь, храню вместе и гвозди, и молоток. Экономно трачу свою пособную пензию. Двадцать лет ношу одни и те же мемориальные джинсы. Словом, незаменимый в хозяйстве человек!

Содрогнувшись, я не пообещал даже подумать.

Когда подходит его очередь, Иннокентьевский моет полы в нашей секции в старых не тапочках, но тапках, в «пожилых портках» и в клетчатой рубашке – гардероб из магазина, который он называет «хенде хох» – second hands. При этом из кармана его рубашки торчит… чистый носовой платок.

Летом он здоровался со мной через лоджию. Зимой звонил по телефону и вместо «Привет», спрашивал:

– Ты с бабой? Нет? Я зайду.

Когда я не хотел его видеть, отвечал:

– С бабой.

Через какое-то время Иннокентьевский стал хитрить:

– Предъяви. Можно в одетом виде. Хотя…

И я предъявил. В одетом виде.

– Настя, знакомься, это – деда Гоша, пенсионер.

– Ты не только слово, ты еще и телоблуд! – сказал он мне потом с огромной досадой.

Случайно выяснив, что Гоша всё же знаком с грамотой, я дал ему томик Чехова с «Чайкой». Иннокентьевский «перебрал знакомые смыслы букв». Затем трактовал:

– Этот, матёрый, ей, которая Чайка, сделал ребенка. И, ясное дело, бросил. А тот, начинающий литератор, всё ещё безнадежно влюбленный в Чайку болван, взял, да и застрелился…

– Так тебе понравилось?

– Нет, – строго сказал Гоша, – мне вот это: «жизнь человечья, что сюжет для небольшого рассказа» – не нравится. Категорически, на, я подчеркиваю. Сразу, бля, видно, чахоточный сочинял. От чахотки Чехов, совпадая, на, фамилией, и зачах. Мне больше по душе Федор Достоевский и его: «Широк русский человек, надо бы, мать его, его обрезать!»

– Что-что-что?!

– Сократить, идиот, сузить! Мы с Фёдором это имели ввиду!

Почесав в лысом затылке Гоша задумчиво добавил:

– Надо же! Был Советский Союз и было ощущение страны, сейчас этого нет. Наверное, молодость, так и не наступив, прошла. Знаешь, в моей жизни многого не было, и я вольно задумываюсь о загробной сущности, только там будет отличное грузинское вино и десяток-другой юных дев!

Гоша называет меня «известнейшим драматургом нашего подъезда». Мимоходом деликатно интересуется: «Никак выписаться не можешь?» Затем остроумно уточняет: «В смысле, все пишешь?» Узнав, что я давно не только не пишу, но и не записываю, одобряет: «Итак кругом одно дерьмо, а тут еще и ты!» Потом великодушно подбадривает: «Трудно быть никем, будучи великим? А? А-а-а!..»

Недавно Гошу «осенив, ушибло» и он понял «смысл и суть» своей фамилии: «Это происходит от имени Иннокентий и фамилии Смоктуновский, так что я, наверное, какой-то дальний родственник великого артиста, возможно, внебрачный… племянник! Именно от этого у меня такой виртуозный ум»

– Хоть и припеком, – лихорадочно радовался Гоша, – но я, в отличие от тебя, таки умостился в русской культуре! В твоем рассказе умостился!

Почитав мои сюжеты, Иннокентьевский, наставляя, сообщил мне:

– Ты, думая, пишешь коротко, а надо наоборот, учти.

– Учту.

– Сочиняешь примитивно и ни о чем, но, что характерно, интересно.

В итоге Гоша вынес мне контрольный диагноз в упор:

– Писака ты более забавный, чем любопытный.

В последнее время я часто думаю, что бы я делал без него? И в самом деле – что?

…Той ночью, не подозревая об этом, Вика спасла Гоше Иннкентьевскому жизнь.

P.S. На момент написания текста артистка А. Б. Пугачева была еще жива.

(Москва, улица Дубнинская, 10 марта 2016)