Тост для Нико Пиросмани.

 Актрисе Маргарите.

Странно было находиться здесь одетым. Гудошников смотрел на «талантливую драматическую актрису» Маргариту N, которая стояла на краю пятиметровой вышки для прыжков в воду и вымученно делала вид, что ей страшно. Скульптурная фигура Марго была затянута в тесный алый купальник. Рядом с Маргаритой встал молодой человек в огромных радужных трусах. Шелестя пакетом, юноша жевал чипсы. Жеманно пугаясь, Марго в очередной раз заглянула в голубую бездну бассейна. Молодой человек надул пустой пакет из-под чипсов и гулко хлопнул им за спиной Марго. Изобразив кукольный ужас, Маргарита с детским визгом полетела вниз.

Оператор кивнул: «Снято!» Гудошников поморщился. В этом месте на экране появится слоган: «Удовольствие до визга! Чипсы от Мирона Сорокина». Сценарий ролика, не доверяя авторам рекламного агентства NEO, придумал сам заказчик, Мирон Сорокин. Кроме не совсем обычного имени, заказчик имел седую лысину, расплывчатую неясную физиономию и обширный женственный зад. На некрасивом носу, стеснённом вислыми щеками, угрожающе мерцало новенькое пенсне Лаврентия Берии. Как и все долларовые миллионеры пожилой Мирон Сорокин был «моложав, умен и хорош собой».

Давая возможность рассмотреть себя, Марго медленно выбралась из бассейна. Сделать дубль? И еще раз взглянуть, как рожденная Венерой Марго выходит из воды?

Час назад, перед работой Гудошников пригласил Маргариту «на кофе», обсудить «планы на съемки жизни», но ему было отвечено:

– Я хоть и снимаюсь в дурацких роликах, но я – талантливая драматичная актриса, а ты всего лишь Гудошников, у тебя пока всё в рекламный гудок ушло, стань нормальным режиссёром, причем через букву «ё»!

– Через «ё»? – глуповато уточнил Гудошников.

– Именно! Все режиссёры делятся на три группы: единицы великих, это те, кто через «ё», просто режиссеры, через «е», имя им – легион, и ты – ремесленник от рекламы! Когда будешь через «ё», позвони мне, и мы обсудим планы на съемки жизни, ясно?

– Ясно…

Вспоминая этот разговор, Гудошников опять поморщился. Не «драматичная», а драматическая. Знание родного языка – это и есть любовь к родине. Но захолустность Марго с лихвой компенсировала её красота. Её бедра. Её грудь. Её…

Прервав анатомические грёзы Гудошникова, зазвонил сотовый телефон. Не к месту и не ко времени мог звонить только один человек, их студийный продюсер, энергичный и горячий Пирожков Колька.

– Чего тебе? – хмуро спросил Гудошников.

Марго кокетливо завернулась в огромное полотенце с надписью: «Это я люблю!» и вопросительно посмотрела на Гудошникова.

– Есть новый проект, – низким заговорщическим голосом сообщил Пирог, – есть договоренность с каналом «Культура». Есть тема, короче.

– И? – Гудошников показал Марго на вышку и беззвучно прошептал: «Еще дубль»

Марго изобразила на своем красивом лице заинтересованность и, через секунду, усталость и скуку. На мгновение Гудошникову показалось, что Маргарита действительно хорошая актриса.

– …и я хочу, чтобы ты уже начал взрослую жизнь, – сказал Пирожков, – я хочу, чтобы ты перестал снимать дешевую рекламу и начал снимать дорогое мировое кино.

– И я этого хочу. О чем фильм?

– Нико Пиросмани! – в торопливой истерике задушено прокричал Пирожков. – Но нужна идея! Сформулируй. Один абзац. Два предложения. Три слова. Но слова – на пуд золота! Затем Вовка Писарчук разовьет в сценарий, он же Писарчук. И режиссура, разумеется, твоя. Ура?

– Ура-то оно, конечно, ура, – Гудошникову внезапно захотелось еще раз посмотреть на влажные круглые ягодицы Марго, вылезающей из бассейна, – я подумаю и перезвоню тебе, – он отключился, не слушая фатальных финальных вскриков разгоряченного Пирожкова.

Нет, в бассейне ягодицы мокрые. А влажные – это от любви… Разница.

Картинно сбросив полотенце с роскошных плеч, Марго обреченно, но уверенно поднялась по лестнице на вышку для прыжков. Именно так королевы восходят на эшафот.

Уведёт мою Марго богатый Сорокин, печально думал Гудошников. Закрутит с ней небольшой роман и бросит через пару недель. А утром, на тумбочке, перед кроватью Маргарита найдет браслет с бриллиантами. Или не менее дорогие серьги. Или что-нибудь на шею. Только в этой детали я, пожалуй, ошибусь. А потом она позвонит мне:

– Гудошников, спаси мою душу, честь, совесть и… что там еще осталось?

– Ум…

Затем она приедет. Я сварю кофе, а она будет нервно курить и делать вид, что плачет. Потом она всё расскажет мне. И это будет ужасно. Когда твоя красивая актриса рассказывает тебе о хромых своих любовных приключениях, это означает одно – она не переспит с тобой. Ты для неё жилетка для ритуального плача, режиссер дешевых рекламных роликов. «Режиссер» через «е», никто. И в заключение она картинно вскрикнет: «Я что, вокзальная шлюха? Серьги эти бриллиантовые мне совать, а?!» (Допустим, серьги.) Потом, возможно, Марго бросится мне на шею, а я, вероятно, отечески обниму её…

Всю неделю, сидя за монтажным столом и рассматривая в деталях «мою Марго» в её тесном алом купальнике, Гудошников, мучаясь, думал о Пиросмани. Где родился – неизвестно. Где умер – неизвестно. Где похоронен – неизвестно. Грузин. Сирота. Неудачник и нищеброд. Гордый попрошайка, расписывающий вывеску духана за тарелку харчо. Жил в подвалах. Вместо холстов использовал более дешёвую черную клеёнку. Тбилисский приятель Гудошникова, Зурико Думбазде говорил: «Не всякий князь – грузин, но всякий грузин – князь!» Нико Пиросмани, верно, был исключением… Гудошников всегда сторонился неудачников, считая их «заразными». Интересно, а будь я его современником, презирал бы я Пиросмани или нет? Это был холодный, но честный вопрос, на который Гудошников не смог ответить. Или не хотел...

«Жираф» с «человечьими» глазами. «Кутеж князей». Духанщики. Пастухи. Авлабари. «Актриса Маргарита». Лимонады и воды Лагидзе. Дети. «Порт Батуми». Богатые натюрморты. Наверное, вечно голодный Нико с почтением относился к еде… Чему он радовался? Потертому пиджаку, что подарил ему старьевщик? Ночлегу в сухом и тёплом подвале? Прочной веревке, которой можно перевязать прохудившийся сапог?

Ничего не придумав, ни по форме, ни по содержанию кино, Гудошников позвонил знакомому повару из арбатского ресторана, Роберту Иоселиани. Роберт говорил так:

– В нашей Грузии все родственники! Лично я родственник двум знаменитым режиссёрам! С Отаром Иоселиани у меня одна фамилия, а с Робертом Стуруа одно имя! Словом, мы – родня!

Оба режиссёра, верно, были через «ё», думал Гудошников, Марго права, конечно, я не гений, а топорный ремесленник от рекламы. Гений что-то одно делает лучше всех, всё остальное он делает так себе, именно «во всём остальном» я и достиг совершенства.

– …Нико? Пиросмани? – закричал в трубку Роберт. – Генацвале, это не телефонный разговор! Приезжай, дорогой! Соберем друзей, всё тебе расскажем о нашем дорогом Пиросмани! За столом! С вином! С едой! С тостами! Приезжай!

И Гудошников, в неясных смутных желаниях, собравшись с духом, поехал на Арбат.

По дороге думал о том, что желать надо тщательно, точно, взвешенно. Я хочу снять гениальное кино по своему сценарию, а на самом деле я хочу заработать деньги на этом кино, поменять машину и купить для Марго бриллиантовые серьги. А на самом деле я хочу с помощью новой машины и бриллиантов, заработанных на кино, которое сниму по своему сценарию, произвести впечатление на Марго. И что же здесь главное, ведь это – разные желания?! Будешь мечтать о деньгах и сделаешь плохое кино. Будешь мечтать о девушке и не заработаешь денег, ведь совместить желания невозможно. Или возможно?

Боже мой, как же сложно желать! А может быть, всё проще и все желания тщетны? И мудрость в том, чтобы вообще не желать? И Пиросмани в какой-то момент перестал желать и надеяться, он занимался своей живописью просто потому, что больше ничего не умел. В этом стальная воля судьи-судьбы, она не оставляет гению выбора. Гений вынужден выполнить свою миссию и такая мелочь, как неудавшаяся при жизни жизнь, его не остановит.

Гудошников застал Роберта во главе необъятного богатого стола, плотно заставленного блюдами. Лобио, хинкали, чахохбили, хачапури по-аджарски, харчо, сулугуни, сациви, чихиртма, оджахури по-тбилисски, аджапсандали, каурма из свинины, чашушули, сом по-имеретински… Даже такой «опытный поедатель» блюд грузинской кухни» как Гудошников, похолодел, увидев это изобилие. Между блюд вызывающе теснились запотевшие бутылки и кувшины.

За столом сидела большая компания напряженно молчаливых, но широко улыбающихся кавказцев. Казалось, компания замерла в ожидании, как перед объективом требовательного, ещё трезвого фотографа. В зале ощущалось пряное предчувствие праздника и томление мясного духа.

– Кацо! – закричал Роберт, разряжая обстановку. – Собрал всех, кто знал тех, кто знал этих, кто был знаком с дедами тех, кто видел Нико Пиросмани! Всё тебе, дорогой, расскажем! А ты нас всех снимешь для своего кино! А на премьеру каждый из нас соберет всех своих родных и друзей! Всей Грузией поможем тебе!

Гудошников содрогнулся. Поужинаю и только, пить не буду, подумал он, напуганный масштабными, вероятно, государственными последствиями частного разговора с Робертом.

– Конечно, только поужинаешь! Но какой ужин без вина? Без тостов? Без компании?

– Роберт, я…

– Великие философы древности говорили о том, что важнее вкуса ничего нет на свете! И это правда! Так выпьем же за то, чтобы мы до последнего своего мига чувствовали вкус мяса, работы, хлеба, кино, вина, книг и женщин! Ведь это и есть вкус жизни!

Нет, думал Гудошников, глядя как щедро льется «кровь винограда» в стакан, бессмысленно разгадывать три загадки: смерть, любовь и успех. Разве что написать на своей визитке слово «режиссер» через «ё»? Может быть, это поможет мне? А, кстати…

Гудошников торопливо достал свою визитку, силясь разглядеть, но его отвлекли, увлекая на другой конец бесконечного стола…

– Выпьем же за вкус жизни!

– Выпьем за вкус к жизни!

– Выпьем за…

– Выпьем…

– Да, всё именно так, – говорил кому-то Гудошников, обнимая этого кого-то за плечи, – худосочный альбом «Творчество Нико Пиросмани», фильм Сергея Параджанова «Арабески на тему Пиросмани» и песня на стихи Андрея Вознесенского «Миллион алых роз» – вот и всё, что я знаю о художнике.

– Всё расскажем, дорогой! Ничего не утаим! Давай выпьем! За нашего Нико!

– Великий Нико Пиросмани, якобы продал всё свое имущество, купил миллион алых роз и подарил их любимой женщине! Тут Пиросмани сделал маленькую ошибку! Своей личной возлюбленной гений подарил четное число роз! Но ведь так одаривают покойника на его праздничных поминках! Надо было купить один миллион и плюс ещё одну розу, чтобы было нечётное число! И возлюбленная гениального Нико, мигом пересчитав розы, конечно отказала ему. Так выпьем же за то, чтобы не повторять ошибки великих, выпьем за то, чтобы мы смогли дарить нашим личным любимым миллион роз плюс ещё одну, заплатив за каждую розу по миллиону рублей!

Не могу поверить в то, что актриса Маргарита отказала ему, после того как Нико преподнес ей миллион роз. Ни одна женщина не устояла бы… Не любопытно, но всё же, если я продам квартиру и машину, хватит ли мне на миллион и ещё одну розу? Машина старая, так что – вряд ли... Хотя… Если розы купить оптом…

– Наши папы и мамы отмечали с нами Дни нашего рождения! Годик, пять лет, десять, пятнадцать, двадцать и так далее! Так выпьем же за то, чтобы наши мамы и папы поздравили нас с нашим семидесятилетием!

После третьего или наоборот девятого стакана вина Гудошников, надежнее подперев голову уже двумя руками, осторожно осмотрел стол, который незаметно «прирос» ещё одним заметным столом, осмотрел странно знакомых ему людей, что с чудесным акцентом слаженно пели по-русски «Такой лазурный небосвод сияет только над тобой, Тбилиси мой любимый и родной!..» и попытался вспомнить повод… А я-то как сюда попал? И что мы здесь празднуем? И где моя Марго? А твоя Марго сейчас, вероятно, с Мироном Сорокиным. Ясное дело, Сорокин ей на хвосте принес новые бриллиантовые серьги. Все мужчины, как и режиссёры, делятся на три категории. Одни могут дарить бриллиантовые серьги своим «личным возлюбленным», другие нет. А в третьей категории я – Гудошников, «топорный ремесленник от рекламы». Всё правильно. Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Но практичные девушки предпочитают журавля в руках. А Марго была практичной девушкой, у этой брюнетки была светлая голова.

– Стань, генацвале, режиссёром! Через «ё»! Другой не сможет снять кино про Нико!

– Я попытаюсь!

– Выпьём! Через «ё»!

Стараясь понять, где именно он находится, Гудошников, сосредоточился, прислушиваясь… Арбат? Стромынка? Это грузинский ресторан? Но они сейчас по всей Москве. «Духан имени Нико Пиросмани»?! Я что… в Тбилиси?! Как?!

– …а в Сан-Франциско я услышал такой тост…

Гудошников похолодел. Сан-Франциско? США?!

– …великий поэт Александр Пушкин никогда не дрался с великим писателем Николаем Гоголем, потому что один, по большому, творил в стихах, а другой – в прозе! Так выпьем же за то, чтобы мы творили каждый в своем деле, не мешали друг другу, и никогда не били бы друг друга по физиономиям!

Кто-то рисовал на салфетке ветвистые «родовые деревья», наглядно демонстрируя Гудошникову свои родственные связи с Нико Пиросмани. «Еще мой прадед рассказывал моему деду, а тот пересказывал моему отцу, а я рассказываю тебе, дорогой…» Кто-то рассказывал о таинственной коллекции тайных клеёнок-полотен Нико Пиросмани. «Я произвел скрытую съемку, но там было темно!» Кто-то говорил о внебрачных детях Пиросмани. «Лично я был знаком с человеком, который знал его незаконного правнука» Ничего не понимая, Гудошников на всякий случай кивал направо и налево…

– Жизнь состоит не только из радости и счастья, иногда бывают и мрачные моменты. Так выпьем же за то, чтобы наша жизнь была крепка, как прочный стол, который бы ломился от яств, чтобы жизнь наша была чиста, как эта хрустящая скатерть на нашем праздничном столе, а самым чёрным в нашей жизни была бы черная икра!

Я знаю, в чем смысл жизни, думал Гудошников, более того, я знаю, в чем смысл смерти, но я не знаю, для кого я? Но ничего! Нико Пиросмани спасет меня, и делая фильм о нем, я отвечу и на этот вопрос. С другой стороны, с чего я взял, что кто-то поможет мне? Нет, надо самому, ножками-ножками…

– Часто мы путешествуем на самолетах, кораблях и поездах дальнего следования, и часто в пути дальнего следования на наших самолетах, поездах и кораблях нам не хватает интересной книги или фильма. Так выпьем же за то, чтобы в наших путешествиях судьба посылала нам мудрого попутчика, а ещё лучше – красивую попутчицу, которая бы заменила и интересную книгу, и интересный фильм!

На слове «фильм» Роберт Иоселиани водрузил на стол огромное блюдо с упоительно ароматными, дымящимися шашлыками. Именно в этот момент Гудошникова осенило! Таким и должен быть фильм о Нико Пиросмани. Шампур длинного грузинского тоста и нанизанные на этот прочный смысл, сочащиеся соком, куски мифической жизни и настоящего творчества Пиросмани! И в роли актрисы Маргариты я сниму актрису Маргариту. А в роли Нико Пиросмани я сниму себя. Я научусь смешивать краски и натягивать холсты, я брошу кино и займусь живописью!

Внезапно он вспомнил, гений не имеет привилегию выбора, и если у тебя есть выбор, то ты не гений…

Это были почти трезвые мысли, и Гудошникову показалось, что он почти в сознании. Почти режиссёр, почти любовь, почти жизнь… Потом он почувствовал, как его взяли на руки и бережно положили на какой-то диван. И диван почему-то поехал. Рядом с диваном были окна, полные ночи и движущихся огней. Сан-Франциско? Тбилиси? Москва?

Ему было всё равно…

«Обычные» мы выгадываем себе кусок даже не счастья, но хотя бы благополучия, и Пиросмани, верно, хотел этого же, но вынужден был заниматься только своим грошовым ремеслом. Выписывая кутежи, пейзажи, натюрморты и портреты, он, вероятно, забывался работой, на краткие мгновения, но забывал о своей никчемности, в труде была надежда его, радость и утешение. О дальнейшем позаботилась смерть, превратив ремесло неудачника в искусство гения. Проиграв свою короткую жизни, Нико смог выиграть у вечности, и жизнь его после смерти стала судьбой.

Гудошников заплакал от жалости к Пиросмани, а может быть к себе, и очнулся от телефонного звонка. Он был дома, в своей постели. За окном сеял настоящий дождь, первый весенний дождь в апреле. Истерично звонил телефон. Стыдясь себя, Гудошников торопливо вытер одеялом заплаканное лицо. Снимая трубку телефона, он с удивлением и радостью отметил, что похмелья не было, что голова его была ясная, свежая, всё помнящая о Пиросмани.

– На проводе…

– Эта плешивая сволочь, этот Мирон Сорокин меня бросил, – с ледяным страшным спокойствием произнесла Марго, – как шлюхе вокзальной оставил мне бриллиантовые серьги и бросил! Здравствуй, кстати… К тебе можно?

Сорокин Мирон опередил меня, и да, я не ошибся – серьги. И нет, вокзальным шлюхам бриллианты не оставляют…

– Нет, ко мне нельзя, – не подумав, сказал Гудошников, – я занят. Здравствуй.

Он отключил телефон, завернулся в одеяло и закрыл глаза. В роли актрисы Маргариты я не буду снимать актрису Маргариту. И сам сниматься не буду. У гения нет выбора. Посплю ещё немного, потом сварю кофе, буду слушать джаз Гии Канчели и под Канчели запишу идею фильма о Нико Пиросмани и всё наладится, и самым черным в моей жизни будет только чёрная икра. Я обязательно разгадаю все загадки великого Нико, но я сохраню его тайну.

Уже уснув, он попытался вспомнить, как именно было написано слово «режиссер» на его визитке? Через «ё» или через «е»? Рядовая «е» или гениальная «ё»? В ресторане, в бесконечной круговерти тостов, объятий и разговоров он так и не смог это уточнить. И сейчас просыпаться было блаженно лень…

(Москва, Арбат – Тбилиси? – Сан-Франциско? – Москва, 2006, апрель 2017 г.)

Ночь. Курган. Радио.

Елене Комаровой, единственной…

Это был запрет на профессию. Доктор так и сказал:

– Никаких книг. Никаких рассказов, а тем более, сценариев. Никакого кино, а тем более, телевидения. Никаких статей, а тем более, рецензий. Никаких рассветов, а тем более, закатов. Только музыка, только радио, и всё это – с широко закрытыми глазами! – хмурый доктор, вероятно сам того не зная, выказал завидные знания мирового кинематографа.

Потом прозвучали страшные слова: «возможный разрыв», «сетчатка», «отслоение», но «полечим-полечим». Метальников, потерявший дар речи, кивал, не в состоянии понять изменившуюся за две с половиной минуты повестку жизни.

– Носите солнцезащитные очки, особенно, когда ночью посещаете туалет, – сказал доктор своему не такому уверенному отражению в зеркале, – и меняйте профессию. Почти всякие перемены почти полезны.

– Кем советуете быть, – напрягшись, Метальников вспомнил свой возраст, – в мои почти сорок восемь лет?

– Поваром, – доктор, сожалея о настоящей, а потому несбывшейся мечте, почмокал губами, – я бы на вашем месте сделался поваром. Вы замечали, они при любой власти сыты? Отчего в слове «повар» мне слышится «вор»? Отчего вы лечитесь в Кургане, а не в Москве?

– Очень дорого, – Метальников подумал о тяжести сложившихся обстоятельств: беспризорная курганская квартира родителей, где он не был уже полгода, отсутствие работы в Москве, болезнь глаз и вот сейчас запрет на писанину.

А может быть, это связано с тем, что ты опрометчиво так и не ощутил себя писателем или хотя бы рассказчиком? А как ощутить, если твои рассказы или в прошлом, или в будущем, но точно не в настоящем, в настоящем твои рассказы тебя предают. И когда ты на мгновение в сомнениях опускаешь руки, тут же пропускаешь удар – жизнь, не промахиваясь, бьет наотмашь «сложившимися обстоятельствами».

– Понятно… Ну-с, левый глаз я вам заштопал, через месяц извольте на прием.

Несколько дней после посещения врача Метальников приходил в себя. Вдумчиво готовил обед. Перестирал постельное белье, тюль и шторы. Сделал генеральную уборку квартиры. По ночам, надев наушники и закрыв глаза, слушал музыку, пытаясь думать...

Кому в Кургане нужен невостребованный сценарист? Автор бесследных историй? Писатель, которым он так и не осознал себя? Пойти на биржу труда? Записаться на курсы поваров? И резать потом бутерброды в кафе с запредельным названием «Три с половиной поросенка»? Неужели нынешняя моя жизнь до такой степени нелепа? Неужели я не гений? Но если это так, то все остальное не имеет значения.

Метальников вдруг понял, он уже не хочет быть автором великих рассказов. Не хочет нравится хорошеньким тридцатилетним женщинам. Не хочет славы Нобелевского лауреата. Не хочет всех этих игрушечных развлечений. А хочет он жить зрячим в провинциальном, почти родном Кургане. Хочет по утрам видеть на кухонном столе пакет молока. Сахарницу. Чашку с кофе. Всего лишь… Сколько я еще смогу видеть с таким диагнозом? Год? Два? Он побоялся спросить об этом хмурого доктора. Ничего, уточню через месяц. Интересно, смогу ли я наливать на ощупь воду в кофеварку. Зажигать на ощупь газ. Ставить на ощупь кофе на плиту. Наверное, это возможно. Дело мертвенной, но привычки. Метальников содрогнулся, – он неосознанно примерял эту историю на себя...

В детстве, в отсутствии видеомагнитофона, Метальников записывал любимые фильмы на аудиокассеты музыкального центра «Вега-117», а затем слушал кино. Сейчас он с ужасом подумал, а может быть, это было неосознанное предчувствие моей будущей слепоты, когда мне придется только слушать любимые фильмы? Неужели мы все-таки получаем какие-то сигналы до наступления знаковых событий в жизни? Или это чушь? Одни вопросы, ответы на пересылке рая.

Следующим утром он позвонил на все радиостанции Кургана. Услышав про его хромой, «не только жизненный, но и творческий путь», экономно уложенный в три фразы, ему радостно отвечали отказом, не забывая, однако, предложить перспективы: «…а вы умеете мыть полы?», «…а вы умеете стоять охранником?», «…а вы умеете спать сторожем?» Спать – да, но спать именно сторожем? Вряд ли у него есть такой талант…

Он допил остывший кофе. В кухне потемнело, на Курган надвигались тучи, вероятно, будет первая в этом году апрельская гроза. Метальников отметил приятность – в сумерках глаза болели не так сильно. Он набрал предпоследний на сегодня номер, и его неожиданно обнадежил девичий голосок:

– Давайте, я запишу ваш телефон, рассказу вашу историю нашему легендарному директору Салазкину, если он что-то решит, то мы перезвоним вам. Ура?

– Ура, конечно, ура! – Метальников невольно улыбнулся. «Легендарный директор Салазкин» – это прозвучало как анекдот. На раскатах грома и на этом «ура» они и расстались.

Через день Метальникову позвонили и пригласили в офис, на встречу с «легендарным директором Салазкиным». Салазкин оказался до обаяния ничем не примечательным, аккуратным в одежде, прическе, словах и жестах Юриком лет тридцати. Метальникову сделали «почти деловое предложение» – ночной эфир.

– Смотрите. Пять ночей бесплатного испытательного срока. С двенадцати до четырех утра вы будете разговаривать со слушателями. Монологи в ночи, но, возможно, будете принимать и звонки. Темы любые: новости, спорт, любовь, погода. В рамках закона, разумеется. Подбирайте любимую музыку из нашей фонотеки. Музыки должно быть не менее полутора часов, это облегчит вам вашу задачу. Трансляция в Сеть. Число слушателей будет фиксировать компьютер. Если вы сможете заинтересовать… сто пятьдесят неспящих в Кургане, а также за его пределами, то мы, учитывая ваш московский опыт, подумает о проекте для вас. Согласны?

– В этом месте я должен был бы сказать: «Я подумаю», но я скажу другое – согласен.

– И отлично. Прикиньте темы, подбирайте музыку, а вот эта гордая юная девица будет вашим звукорежиссером, советником, словом, помощником на ваших первых порах.

– Михаил Метальников.

Так он познакомился с девушкой с чудесным сочетанием имени и фамилии – Варвара Варшавская. Варя была в том эфемерном возрасте, когда даже о пустяке смерти говорят, привычно улыбаясь блестящими от помады губами. Однако взгляд её был уже «взрослый». Варя странно пристально посмотрела на Метальникова тонко и точно нарисованными голубоватыми глазами зеленого цвета, и он понял, что он «вне игры». Но в её взгляде мелькнуло и сожаление. Я бы хотела, но… Метальников был благодарен Варе хотя бы за это её участливое но-сожаление.

– У меня варварское имя – Варвара!

Компенсируя мальчишескую стрижку, на Варе были надеты женственные джинсы в обтяжку и белая приталенная рубашка. Рубашка была выпукло расстегнута на одну пуговицу ниже положенного, пока еще зоркий опытный глаз Метальникова отметил это. Отметил он и другое – легендарный директор Юрик Салазкин был явно влюблен в Варвару.

Вечер и ночь Метальников провел в беспокойстве, думал над темами своих монологов, составлял список любимых музыкальных вещей. Горячечно вспоминал обстоятельства, при которых слушал избранную им музыку. Пока позволяли приличия, созванивался с Варей, советовался по темам разговоров. Она, понимая, терпеливо успокаивала его. Не бойтесь микрофона. Не обращайте внимания на число слушателей. Говорите о том, что волнует вас. Не угождайте публике. Не старайтесь быть идеальным.

– А вашу музыку я подберу. У вас, кстати, отличный вкус, – она улыбалась в трубку, он чувствовал это. Варвара была не только умна, но и странно деликатна для своих двадцати трех лет.

Накануне, вечером он сварил себе кофе, перелил кофе в термос, сделал бутерброды, проверил свои записи. Всё было на месте. Заказал такси на одиннадцать вечера, хотя до радиостанции ехать было двадцать минут. Перед эфиром ему нужно было спокойно посидеть в студии, «обжить место», не торопясь выпить свою первую за предстоящую ночь чашку кофе. Строго соблюдая свои московские привычки, он проверил деньги, ключи, документы, сложил в рюкзак термос с кофе, бутерброды и блокнот с записями. Запер квартиру и спустился на лифте вниз. На улице было свежо и тихо. Метальников любил это состояние покоя и тишины, когда легко ни о чем не думалось. Он уже начал замерзать, когда подошла машина...

…О чем мы думаем по ночам? Думаем о разном, но всегда, даже когда всё совсем худо, в итоге думаем вот об этом: «Что я буду делать завтра?» Думаем о планах. Даже если доктора сказали нам, что жизни остался год с небольшим. В этом и есть ощущение бесконечности бытия...

В ночь дебюта они остановились на цифре 49. Сорок девять человек слушали его в ночном провинциальном Кургане.

– И в прочем мире соседнего Шадринска, – улыбнулась Варвара, – совсем неплохо!

За время эфира им звонили слушатели. Несколько раз Метальникова сакрально послали «по матери». Затем изобретательно попросили денег.

– Помогите средним и большим рублем только что освободившемуся из мест лишения свободы, – скороговоркой проговорил в трубку странный голос, энергично преодолевая робость.

Потом позвонила истеричная женщина и потребовала «дать уже, наконец, в Заозерный район горячую воду!» Вслед за женщиной позвонил какой-то мужчина, который стал гневно выяснять «отчего, бля, поганые американцы, на, закрыли все производства в Кургане?»

– Нам звонят отчаявшиеся городские сумасшедшие, – вздохнула Варя и отключила звонки в студию.

После эфира он вызвал такси и предложил Варваре подвести её. Она жила в «сталинском» доме на площади имени Ленина, напротив театра Драмы. Он вдруг подумал: «Ленин, Сталин, драма – последние сто лет страны в трех словах».

Варя легко согласилась. Они вместе вышли из офиса.

– Всё прошло отлично, вы – прирожденный ведущий, – Варвара говорила искренне, она явно радовалась за него, – рассказываете нескучно, музыку подобрали интересную. Выдерживаете темп, словом, каждый ваш номер – в десятку.

Варвара жила с бабушкой в огромной трехкомнатной квартире. Родители, инженеры-строители уехали «на заработки, на вахту» в Ханты-Мансийск, потому что «в родном Кургане работы нет и в помине». «Поганые американцы всё, на, закрыли», вспомнил Метальников. Легендарный директор Салазкин взял Варю на радио только потому, что «влюблен в меня по макушку».

– Что я буду делать, когда Юрик решится и признается мне? – Варя нахмурилась. – После моего отказа Салазкин точно выгонит меня… И пусть! Уеду в Москву. Курган – это могила. Знаете, в Кургане во время войны мальчиком жил Андрюша Вознесенский, в эвакуации. А в шестьдесят девятом году, кажется, в газете «Советское Зауралье» почти полгода работал Сергей Довлатов… Какие черти сюда Довлатова занесли?

Всё это она рассказала ему пока они ехали от улицы Тобольной до площади. Он подумал, Вознесенский, Довлатов и я… – неплохая компания. Пустой Курган в предутренней дымке был призрачным и отстраненным. Дома, улицы, редкие машины – всё было как будто бы условно. Ненастоящая жизнь в декорациях еле заметного города. Может быть, именно так и обстоят дела?

Метальников проводил Варю до подъезда, затем торопливо вернулся в тепло такси.

Всю дорогу до дома он с недоумением думал о том, что есть молодая Варя и есть он, пожилой больной Михаил Метальников. И ничего, и никогда не будет между ними, только кроткие деловые отношения, и это – в лучшем случае. Ещё он думал о том, что он – неудачник, вернувшийся из Москвы в Курган с больными глазами. Можно, конечно, себя оправдать – я хотя бы попытался – но «эмиграционные» годы в Москве закончились борьбой за место на провинциальной захолустной радиостанции Зауралья. Немного денег для нехитрого быта, вот и все мои хотения в сорок семь лет, вот он – настоящий итог жизни.

Но думалось об этом без истерики. Без пафоса и без надрыва. Еще он подумал о том, что наливать на ощупь воду в кофейник он не будет. И тут же сделалось спокойно, выход был найден. Затем он поменял слово «неудачник» на «неуспешный», это не было оправданием, это была правда.

…Пик «популярности» Метальникова пришелся на ночь со среды на четверг. Его слушали сто сорок девять бедолаг, которые по своим причинам не спали. Варя улыбалась ему и посылала воздушный поцелуй. Кажется, он говорил тогда о самом интересном в любви: о встрече и расставании.

…Узнав о том, что Настя родилась в августе, он сказал:

– Я тебе имя придумал новое настоящее, для всех тайное.

– Интересно! И?

– Августейшая Львица… – и хотел добавить: «Моя».

…Через год он встретил Дарью, и это все изменило. Он объяснился с Августейшей Настей. И они решили так: проведем вместе последнюю ночь и расстанемся. Он не уснул в ту ночь, но забылся под тихие стоны Насти, под вой её в подушку, еле слышный, но слышный, понял, что отключился потому что кулачки Настины перестал чувствовать на своей груди… В тот вечер и ночью по-разному представлял себе утро расставания с Львицей Настей. Представлял её слезы, их последние объятия, слова. Он мучился этими картинами…

Очнулся в постели и мгновенно почувствовал – один. И волосы, грива Настина лежала рядом, на подушке, как отрезанная голова – на, забирай! И никаких утренних слов, последних объятий, никакого прощания…

– Развивайте успех, – сказала ему Варвара после эфира. – Вам не хватило одного голоса. Завтра у вас решающая ночь! Желаю вам удачи!

Какая удача? Какой успех? Какое счастье? Да и покоя нет. Одна только воля и осталась… Сто сорок девять человек. Для победы не хватило одного слушателя. Но его крохотная личная битва не проиграна, у него есть еще одна попытка. Шанс поменять остаток жизни. Ещё есть ночь пятницы.

…Что может быть хуже смерти? Пройдет несколько миллиардов лет и погаснет Солнце, исчезнет Земля, затем исчезнут звезды Млечного пути. И ты полетишь в сторону света других звезд. Миллиарды будут незаметно складываться в триллионы лет темноты и тишины. И всё это время ты будешь перемещаться по бесконечной Вселенной, которая никогда не возникала и никогда не исчезнет – Вселенная была всегда. Предчувствуя, ты будешь ждать мгновение новой случайной жизни, переживая каждую секунду каждого миллиарда. Содрогаясь, будешь надеяться… И опять триллионы лет темноты, тишины и одиночества. И снова. И затем... И опять – ад вечности, кошмар бесконечной жизни.

…Через час после начала эфира, щурясь, он посмотрел в монитор компьютера и увидел надежную, как американская купюра, цифру – 100. Сто слушателей. Жизнь улыбалась ему чудесной Вариной улыбкой. Метальников сделал знак Варе, она поставила очередной трек, и он налил ей и себе кофе.

Может быть, всё наладится? Может быть, он доживет хотя бы до покоя? Стараясь глубже ощутить таинственную атмосферу ночной студии, он закрыл глаза.

Метальников быстро привык к своим эфирам, они сделались для него необходимыми. Сейчас эта работа представлялась ему достижимой, а потому прекрасной мечтой. Зачем я потратил столько лет на Москву? Вот же оно – мое темное лунное счастье…

Он перешел на «ночной режим». Спал днем. Вечером ходил по магазинам, готовил обед. Настраивал себя «на эфир». Ему уже казалось, что так было всегда. Казалось, что это продлится вечно. У него возникло незнакомое до этого ощущение дома, уюта, защищенности…

Метальников вспомнил давний разговор с приятелем, режиссером Колей Пирожковым. Пирожков жаловался ему на то, что всё в его жизни случилось поздно: Светлана, карьера, рождение Катьки-Ляльки и даже кот с полным именем По Фамилии Штанишкин. А Метальников тогда сказал ему:

– Идиот! В жизни все случается вовремя. Даже опоздания…

Опоздания в точный срок – это и моя история? Может быть, это история каждого? Затем он вспомнил свою давнюю курганскую знакомую, сорокалетнюю Валерию, «грамотную учительницу младших классов». Когда-то наши мамы очень хотели нас –опоздавших – поженить, впрочем, Валерия впоследствии все же вышла замуж за водопроводчика, Радика Князева, кажется так его звали…

Метальников открыл глаза и похолодел. 46. Он, верно, ошибся и не увидел единицы. 146? Нет, всё точно, сейчас его слушали именно сорок шесть человек. Что же это? 30. Тридцать? Боже мой! Этого не может быть! Произошел сбой компьютера? Метальников вопросительно посмотрел на Варю. Сбой? Варя хмуро пожала плечами. Нет. Он был поражен, но удержав себя в руках, продолжил.

– Как-то раз приятель сказал мне: «Спаси душу, хотя бы отчасти. Возьми бездомную собаку». С тех пор прошло много лет, я похоронил двух своих дворняжек, и больше нет душевных сил спасать душу. А когда вы в последний раз спасали душу?

18. Метальников нервно перелистал свой блокнот и наткнулся на старую запись: «Про оргии не пишут объяснительных записок, писем или эссе. Про оргии не рассказывают близким друзьям. Про оргии не сообщают мамам, папам и родным котам. Оргия – это как настоящее самоубийство, ею занимаются».

Просто достойно заверши эфир. Не обращай внимание на… 3. Сейчас его слушали три человека. Он налил себе кофе. Отпил, не чувствуя вкуса. Ни о чем не думалось. Но финальная coda была необходима – до конца эфира жизни оставалось двадцать минут.

– Недавно стал с удовольствием вспоминать себя лет в тринадцать, когда я ещё ничего не знал о любви. И это было прекрасно! Вероятно, нормальная жизнь возможна только без любви. С другой стороны, для того, чтобы мы родились, совпали миллиарды разномасштабных и разнообразных историй, что само по себе – невероятно. И поэтому мы должны быть благодарны за жизнь. За самую проблемную жизнь, ведь мы все, строго говоря, не должны были родиться. А так – каждый день, как выигранный из миллиарда, единственный – твой! – шанс. Тихо и про себя отмечайте каждый день жизни как праздник.

Один слушатель. 1. Метальников загадал, если до четырех утра эта единица останется в мониторе, то всё будет хорошо. А что будет хорошо? Мне сорок семь лет. У меня больные глаза. У меня нет работы. Почти нет сбережений. Неуспех, безденежье, вероятная слепота, одиночество, никчемный остаток жизни в провинции на грошовую пенсию – вот мое недалекое и единственное будущее. Хорошо то, что я точно знаю, кто это сделал.

Обмирая как в дурном сне, заканчивая эфир, Метальников еле ворочал языком, но упорная, несгибаемая единица, примиряющая с провалом, продолжала мерцать в мониторе. Ровно в четыре утра он попрощался с «дорогими слушателями», отключил пульт, снял наушники. Уходить, во всех смыслах, надо чуть раньше, чем вовремя. Завинтил термос, положил его в рюкзак вместе с остатками бутербродов. Кажется, всё?

– Варя, вас подвезти? – не слыша себя, он спросил почти дежурно.

– Езжайте без меня, – Варвара серьезно улыбнулась ему, – у меня еще работы на час.

В очередной раз Варя поразила Метальникова, сейчас ему необходимо было остаться одному. Вернуться к себе. Зажать кровоток очередной, бесконечной по счету неудачи. Ты поверил в то, что у тебя «всё будет хорошо»? Ты поверил в себя? Получай. Наотмашь.

Метальников кивнул спящему охраннику и вышел в ночь. На крыльце офиса достал сотовый телефон и вызвал такси. Попутно подумалось: «Телефон наушничает постоянно: новостями, музыкой, болтовней». Надо бы это записать… К чему? Зачем?

Не зная, что будет дальше, он сел в машину, назвал адрес. Водитель такси что-то спросил у него, прибавил громкость радио, затем закурил. Метальников, ничего не понимая, на всякий случай кивал. И в этом дыму дешевой сигареты, в ларечных звуках радио он вдруг осознал до какой степени ему безразлична его нынешняя жизнь. Бессмысленность бытия, вот что изматывает, требуя все силы. Быть, как большинство, никем – изнуряющее занятие. Да ведь люди по большей части именно так инстинктивно и существуют: теряя время, натужно «учатся» чему-то ненужному; чаще путая необходимость и любовь, рожают детей, воспитывают их как могут; «добираются» куда-то «на работу», пережидая там положенный им срок; отмечают водкой праздничные дни; желают чего-то небольшого, но не получают даже этого; тайно радуясь, посещают чужие похороны, наконец, участвуют в своих, счастливо не понимая ничтожность своей жизни...

Метальников рассчитался и с облегчением вышел из такси. В доме стояла особенная тишина субботнего утра. Он вымыл в кухне руки, поставил на плиту кофе. Зачем-то достал из холодильника ветчину и сыр. Бездумно порезал хлеб. И вдруг возникло странное ощущение красивого проигрыша. Взлетев, он упал. Со ста сорока девяти человек опустился до единственного слушателя. Или наоборот? Именно этого слушателя не хватило ему в ночь на четверг, в момент его незаметного личного триумфа. 149 плюс 1. Кто спрятался за этой худенькой утонченной изящной единицей? Бывшая учительница русского языка и литературы, ныне бессонная пенсионерка? Мечтающий о чем-то романтичном прыщавый подросток неопределенного пола? Равнодушно страдающий после неудачной операции хирург? Алкоголик вне возраста, исступленно заснувший у радио? Одинокая в своем замужестве красавица?

О красивой женщине думалось с натугой. В последнее время, обращая на себя внимание, Метальников стал обращать внимание на привлекательных женщин – бессмысленная попытка запечатлеть красоту перед возможной слепотой.

Так. Ладно. А что у тебя впереди? Впереди были пустынные выходные. Впрочем, он придумает, чем заняться. Сходит в магазин. Приготовит обед. Сделает уборку в квартире. Будет слушать музыку. Перелистает альбом Ван Гога. Можно ли этим жить? Можно, если больше жить нечем. Главное – занять руки. Занятые руки благостно освобождают голову от ненужных-недужных мыслей, например, про деньги. Деньги заканчивались. Он вспомнил о деньгах лениво, безразлично. Неважно, сколько ты стоишь, важно, что ты продаешься. Может быть, несмотря на фатальный провал, я все же продамся «за недорого» легендарному директору Салазкину?

Метальников, наконец, признался себе, отчего, кроме мизерной зарплаты, он так хочет на это радио. Да ведь Варя никогда не будет «твоей девушкой». Это уже невозможно. Есть вещи, которые уходят из жизни навсегда. Ко всему прочему Варя, рано или поздно, но уедет в Москву и правильно сделает. А ты будешь доживать в Кургане иными радостями. У тебя есть провинциальная тишина квартиры. Есть рассветное утро. Кофе. Леонардо. Музыка. Есть воспоминания о твоих бывших единственных любовях. Метальников с облегчением осознал, он помнил каждое мгновение с каждой. На десять лет воспоминаний, если я столько проживу.

И все же любопытно, кто был тем единственным слушателем, что последние двадцать минут внимал ему? Ухватив его за руку, держал эфир. Не оставил его, одинокого, с позорным нулем. Может быть, это Варя? Нет. Она сказала мне, что счетчик не фиксирует её компьютер. А ты бы хотел, чтобы это была Варя? Я никогда этого не узнаю и это хорошо. В незавершенных эпизодах судьбы есть своя прелесть, будет о чем подумать после смерти.

Он подхватил с плиты едва не убежавший кофе, осторожно налил кофе в чашку, добавил сахар и сливки, заранее болезненно щурясь, посмотрел в окно. Темно-синее небо порозовело тонкой полоской. В центре кухонного окна в ауре альбома Pink Floyd всё еще висела прозрачная своей обратной стороной Луна с вечными следами Нила Армстронга, но мир уже наполнялся сумеречным светом.

Метальников криво усмехнулся своему отражению в окне. Тот, иной, в отличии от Метальникова, кажется понимал, что будет дальше.

Со своего шестого этажа Метальников увидел, как во дворе появилась соседская семья Параскевичей. Он носил женственные кофты, она – почти мужские усы. Видимо, это их и сближало. Среди детей у Параскевичей числилась такса Редиска. В подтексте имени таксы читалось: «нехороший человек», но Метальников уже знал, Редиска – существо в высшей степени порядочное. Мимо мусорных баков в жертвенном поиске лениво проехал призрачный полицейский патруль. Рядом с угловым магазином два узбека по-русски разгружали свежий хлеб. Было почти шесть утра… Родина.

 (Москва – Курган, кофейня «Театр» – Москва, апрель 2017 г.)

К матери…

За два дня до своего отъезда из Кургана Володя Писарчук посетил Союз писателей Зауралья. Союз располагался на первом этаже пятиэтажного здания в однокомнатной квартире. Мутная полировка стола с неясным отражением потолка, железная кровать с голым матрасом, ненадежные решетки окон и мышиные запахи навевали грустные мысли о мелочности жизни. Володя с облегчением не увидел стула…

Встретил Писарчука хмурый человек непонятных лет:

– Ивановский. Николай. Н. Действующий литератор.

В финале представления он так и сказал: «Н».

– Писарчук. Володя. Сценарист… действующий.

– Хм… При такой фамилии вам и псевдоним не нужен!

Несмотря на теплый сентябрь Ивановский был в свитере, в штанах, похожих на галифе, при неряшливой бороде и в тяжких старомодных очках с толстыми линзами. Линзы придавали мужественному лицу Ивановского странно комичное выражение. На ногах литератора имели место негнущиеся сандалии из какого-то фанерного заменителя кожи. Сквозь бойницы сандалий виднелись не дырявые носки – Писарчук удивился.

Ивановский, самостоятельно вызвавшись, сдерживая себя, рассказал Писарчуку о своей последней работе. Не помня точно, сколько томов «Мертвых душ» сочинил Николай Гоголь, а сколько сжег, Ивановский сразу приступил к написанию третьего тома. Памятуя о совете одного большого и тяжелого писателя из столицы, Ивановский с особенной тщательностью сочинил первую и последнюю строчки своей поэмы. Вышло так: «Темнело». И: «Русь молчала».

– Актуально, – энергично выкрикнул Ивановский, – и, главное, эти строчки можно поменять местами! А?! Каково?!

Володя, вежливо кивая, взглянул на пухлую рукопись, которую Ивановский с кряхтением извлек из ящика стола. На обложке значилось: «Мертвые души. Поэма. Третий том. Николай Н. Ивановский.»

Писарчук понял, что вступать в Союз писателей Зауралья с его жалким десятком рассказов, напечатанных в Московской периодике и пятью уже снятыми сценариями нелепо.

– Именно так! – подтвердил Ивановский. – Вы еще… молодой… писатель, и вам необходимо набраться жизненного опыта, пройти достойный путь. Лучше, – Ивановский сморщив малиновый вислый нос, поправил очки, – на заводе. Или на фабрике. Или…

– Или в совхозе имени Розы Люксембург, – уныло заулыбавшись, Писарчук предложил свой вариант.

– Да… В племя… именном совхозе… А я сейчас на даче тружусь, в Шепотках, – неожиданно доверительно, как бы приглашая, сообщил Ивановский, – картошка, свекла. И спится там хорошо. И воздух. Словом, – он почесал нос, – пишу всласть. Бороду вот отрастил, как у Льва Николаевича!

Писарчук спросил про Курганский драматический театр, но выяснилось, что Ивановский не «театральный человек», но зато «большой любитель живописи».

– В галерею сходите, – посоветовал Ивановский. – Там сейчас друг мой висит… выставляется, отличный художник по прозвищу «Ка-Ка». Вы не подумайте дурного, просто у него всё на «Ка», Каблуков он, Кама Константинович. У Камы там и пейзаж, и портрет, и бабы голые… развесистые… получите удовольствие.

– Постараюсь.

– Постарайтесь! Кстати, у Каблукова есть ученики, он их называет подкаблучниками, – пугая Володю, Ивановский вдруг замогильно засмеялся, вскидывая бороду, – каково? А?!

У Писарчука перехватило дыхание, Ивановский был жовиален, ярок, остроумен. Все талантливее меня, задушено подумал Володя, включая, очевидно, подкаблучников Каблукова, я – последний…

– В Кургане вообще полно гениев, – сказал Ивановский, протягивая руку, – вот приехал Юрий Гальцев – Курганский наш Питерский комик из Москвы. А недавно увидел по местному телевидению – один умелец сплел из бересты кофейный сервиз. Каково, а?!

Писарчук содрогнулся, представив себе горячий кофе в берестяных чашках. Хотелось скорее выйти на воздух, Володя с облегчением пожал руку «действующего литератора».

– В кинотеатр повторного фильма сходите, – напутствовал Ивановский, – там сейчас идет французская драма «Мужчина и женщина». Или это комедия, не знаю… Режиссера не помню, но говорят неплохая картина.

Торопливо отбежав от Союза писателей, Писарчук перешел на ровный шаг.

В ожидании, он прошел мимо родной 29 школы, десять лет как жизнь – в один день.

Но ожидания не оправдались, воспоминания легко возникая, исчезали, не оставляя послевкусия. Он отчетливо помнил ощущения первого хмурого дня – неприветливый сентябрь, свежий холодный ветер, вихры, волнения, банты, новенькие ранцы, цветы, солнце, май, платья-мини, передники, завивки, слезы, костюмы – выпускной. Вероятно, было ещё что-то важное, но думать об этом не хотелось. Всё, оставшись, прошло, – и этого довольно...

От школы он свернул к Детскому парку. Обозначенный остовом бортов корт, где Писарчук в пятом классе играл в хоккей; небольшая эстрада, поразившая своим уже вечным одиночеством; навсегда застывшие останки качелей; редкие брошенные березы – всё как будто истаивало, съеживалось, уменьшалось размерами.

Писарчук прошел сквозь руины воспоминаний парка, перешел улицу Гоголя и оказался напротив ресторана «Сказка». В его детстве «Сказка» была кафе-блинная. В этом кафе, после лыжных прогулок по застывшему Тоболу, они с матерью ели горячие блины и пили обжигающий чай. С мороза они возвращались домой и видели мертвящий экран телевизора, бубнившего своё, «батареи» пустых бутылок из-под пива и сизое дымное облако от папирос «Беломор» – свои выходные отец проводил вот так. Именно в «Сказке» много лет спустя поминали отца, так отчего-то захотела мать. Тогда Писарчук записал на салфетке: «Сказочные поминки». Попросил карандаш у напористо услужливого официанта и записал. Злила фальшивая вежливость официанта, холодный неприглядный март за окном, смерть отца. Потом стало страшно, стыдно, всё больше раздражаясь уже на себя, он смял салфетку...

Друзья отца умерли и мать пригласила своих подруг. За невеселым комплексным обедом неспешно и тихо вспоминали даже не отца, а свои жизни. Прислушиваясь и запоминая детали, Писарчук пил кофе, есть он не мог. Устраивая поминки в «Сказке» мать, видимо, безотчетно пыталась, хотя бы и после смерти, но соединить их.

Он хотел, но так и не вошел в «Сказку», вспоминать себя на фоне умирающего отца было невыносимо. Вместо этого Писарчук вызвал такси и поехал в Художественный салон, на Пролетарскую улицу, взглянуть на мастерство художника Каблукова.

Крохотный Курган был просторен, широк, прямолинеен. Город был наполнен архаичным солнцем и замедленным осенним временем. Не суетились ни люди, ни автомобили, даже собаки выглядели солидными.

Наверное, мать права. Всех, кто когда-то любил друг друга, Он соединит, где-то в районе звезд Ориона. Или Веги. А иначе, зачем всё?

…На выставке Камы Каблукова было пустынно. В центре зала интимно шептались две одинаково одинокие «молодые дамы средних лет», вероятно, служащие галереи. Женщины было одеты в похожие тугие блузки и обтягивающие юбки, которые открывая колени, пикантно подчеркивали монументальные скульптурные объемы. При виде Писарчука дамы напряженно умолкли. Рассматривая неброские портреты современников, неяркие пейзажи Зауралья и бесстыдно прикрытые ню, Писарчук чувствовал на своем лысеющем беззащитном затылке настороженные взгляды. По всей видимости, зритель здесь был фигурой вызывающей и неуместной, отчасти лишней, нарушающей спокойствие. Всю жизнь ощущая себя виноватым, Писарчук стал еще и нарушителем.

Мысленно протестуя, он вдруг представил себе этих дам раздетыми. «Картинка» была такая ослепительная, что, украдкой обернувшись, он зажмурился. Это было почти неприлично – две обнаженные женщины в центре пустого зала, увешенного живописным хламом. Он понял – это будет самое яркое впечатление от экспозиции.

С облегчением покидая выставку типового Каблукова, Володя думал о том, что он не был у матери семь лет. Он и сам не мог понять – как так вышло?

Месяц назад матери исполнился «восемьдесят один годик», она стала жаловаться на ноги, неизменно добавляя при этом про давление «которым я горжусь». Мать всю жизнь гордилась «двумя волшебными явлениями»: своим давлением и любимым сыночком.

– Но ходить стала с тросточкой…

И Володя, наконец, решился. Думая о том, что жизнь в России ничего не стоит, но жить – очень дорого, Писарчук обменял отложенные на «черный день» пять сотен долларов на рубли. Паталогически страшась перелетов, поехал поездом, хотя было неудобно – выходило две ночи и день.

За время путешествия Володе несколько раз удалось связаться с матерью по сотовому телефону. После этих кратких разговоров Писарчук болезненно цепенел на своей полке – у матери был вялый старческий голос.

– Ты до туалета добираешься? – спрашивал Володя, набравшись мужества.

– Добираюсь, – мать улыбалась в трубку, – путешествую по стенам квартиры и ручкам мебели. Спасибо тебе за звонок.

В конце каждого разговора мать всякий раз благодарила сына…

Я не могу забрать её в Москву, думал Писарчук, кто позволит мне жить на съемной квартире с пожилой матерью? Необходима регистрация, а кто нам её даст? И как она будет получать в Москве свою пенсию? А вызвать доктора? Придется объяснять врачам про то, что «сами мы не местные». А если умрет? Придется везти её на кладбище по месту регистрации, в Курган, к отцу под бок…

Писарчук взвешивал всё это совершенно спокойно.

С другой стороны, остаться в Кургане я не могу, что я буду там делать? Работать грузчиком? Дворником? Альберт Эйнштейн мечтал быть смотрителем маяка, но в Кургане не было моря, была небольшая, местами уже пересохшая речка – Тобол. Да и я, вспоминал Писарчук, не Альберт Эйнштейн.

Бросать мать было нельзя, хотя он, кажется, это уже сделал, но и жить безработным на её пенсию было невозможно. А почему невозможно? Многие так живут…

Нет, я не смогу жить жизнью матери, чем дольше он думал об этом, тем отчетливее понимал – выхода нет. Не в дом же престарелых её сдавать… Нанимать кого-то? Пустая трата денег, никто за ней не будет ухаживать по-настоящему, да и лишних денег у него не было. Но каждый должен где-то быть, придется мне быть в поезде Москва-Курган…

На рассвете вторых суток, обремененный беспомощными мыслями и скарбом, Володя с трудом вылез из вагона и ступил на перрон родного Кургана. Он ощутил запах паровозной гари... Откуда? Почему? Позвонил матери, она не спала.

– Жду тебя. Ты пешком?

Мать жила рядом с вокзалом, но идти вдоль заплывшего тиной болота с тяжелыми сумками Володе не хотелось.

– На такси, мам. Я скоро.

В такси, задыхаясь от пыльного полынного ветра, ворвавшегося в открытые окна, он подумал о том, что не помнит на каком этаже жила мать? Четвертый? Пятый? Шестой?

– Пятый, – закричала мать в телефон. – Пятый этаж!

Выйдя из лифта, он увидел сгорбленную, опирающуюся на трость незнакомую старушку. Другой рукой мать держалась за косяк распахнутой настежь двери.

– Вот так я теперь и живу, – сказала мать с бодрым вызовом. – По стеночке. И с тросточкой. Здравствуй, сыночек.

– Здравствуй, мама…

«Стеночка», «тросточка», «сыночек» – в чем-то мать не изменилась.

Он не знал, с чего начать – однокомнатная квартира матери была запущена, во всем чувствовался застарелый, уже равнодушный беспорядок. Мать была в том возрасте, когда всё, к чему прикасались старческие неверные руки ломалось или пачкалось.

Вручив растрогавшейся матери подарки, составив длинный список необходимого, он вызвал такси и поехал по магазинам. Настороженные продавщицы и кассирши, мгновенно почувствовав чужого, не знали, как именно надо отвечать на вежливые слова Писарчука: «Добрый день!» Володя недоумевал.

Приводя квартиру в порядок, он мыл пол и окна, пылесосил, затем готовил обед, созванивался с электриком и сантехником. День приезда, оказавшийся бесконечным, прошел в мелких важных хлопотах, и некогда было думать о том, как им с матерью жить.

К вечеру Писарчук падал от усталости, но понял, мать не так плоха, как он себе представлял – и голос у неё был вовсе не такой старческий и по квартире она ходила бойко. Приободрившийся Володя, прислушиваясь к размеренным, почти музыкальным звукам вокзала, уснул в некотором спокойствии, думая о том, что близкий вокзал – отличный драматургический сюжет, надо будет использовать в рассказе.

В прошлую субботу, сорок лет назад, самостоятельным дошкольником, заскучав, он уходил из родного двора, брел в сторону вокзала, карабкался на железнодорожный мост и смотрел сверху на прибывающие и уходящие поезда. Его поражали нескончаемые, от горизонта до горизонта, рельсы – зримый образ бесконечности. Его волновали большие незнакомые города, мимо которых шли увиденные им красивые составы. Его притягивала будущая, непременно яркая, иная жизнь…

Мать пугали «вокзальные» прогулки сына.

– Думала, ты сбежишь из дома…

В положенное время так и случилось. Наверное, бесконечные рельсы и предопределили «цыганскую» судьбу Писарчука, но меняя четвертый город, он нигде так и не смог стать своим, без надежды мечтая о том, что Москва станет его окончательным приютом, местом, откуда он не захочет убежать...

Надо же, удивлялся Писарчук, в детстве я был храбрым, умным и взрослым, а сейчас – всё наоборот…

Он попробовал «на вкус» эти слова: «Приют Москва». Надо будет запомнить…

Ночью приключилась неприятность – у матери поднялось давление, которым она так гордилась. Володя запаниковал и вызвал «скорую».

– Ничего страшного, – успокаивала его мать, – просто переволновалась из-за твоего приезда…

Врач – высокая, яркая брюнетка неспешно торопясь, измерила матери давление, ловко поставила укол. Было ей чуть за тридцать, и, несмотря на неурочный час, выглядела она ухоженной, отдохнувшей, совершенно благополучной. Не счастливой, но спокойной. Писарчук позавидовал этой женщине, сам он уже не помнил спокойного дня. Вероятно, такие дни были, просто Володя уже не помнил этих ощущений…

– Через десять минут, – изящно выгнув руку, она взглянула на часы, – померяем еще раз.

Мать тут же стала хвалится сыном – он и режиссер, и сценарист, и писатель.

– И живет в Москве!

Покрасневший вдруг Писарчук почувствовал, на него посмотрели иначе – диагностируя возможные перспективы. Поговорили о погоде в Кургане и в Москве. Ощутив себя идиотом, он зачем-то рассказал ей о московских ценах на продукты. Она, понимая его, равнодушно удивилась. Измерили давление ещё раз.

– Как у космонавта… со стажем! Очень хорошо! И я вам кое-что выпишу…

После ухода врача, мать приободрилась:

– Я же говорила, это – случайность. Давление у меня – высший класс и…

– И ты им гордишься!

– Как и тобой! И я заметила, – мать серьезно улыбнулась, – вы оба обратили друг на друга внимание.

Промолчав, он подумал, мое семейное положение – общегражданский муж...

Этим же днем, несмотря на протесты Писарчука, они съездили к отцу на кладбище с неожиданным названием «Зайково».

– Я себя прекрасно чувствую, – твердила мать, – и у меня моё рабочее давление! Едем!

Мать с трудом влезла в такси и с ещё большим трудом, с помощью сына, выбралась из автомобиля. Помогая задыхающейся матери, Володя намертво задавливал в себе тихое отчаяние...

– Малой каракатицей хожу, – оправдывалась мать, – извини, сыночек.

Среди неуместных мусорных куч, разбросанных тут и там, с трудом отыскали родной крест, могилу отца плотно «заселили» новые вечные «жильцы».

– Это для жизни не все, а для смерти – все годные…

Могила заросла травой, и Писарчук вдруг запоздало сообразил, надо было взять с собой нож. Господи, корил себя Володя, очевидные житейские вещи недоступны моему пониманию.

Но, к счастью, нож, огромный пиратский тесак, оказался в хозяйстве у пожилого молчаливого таксиста, и Писарчук срезал сорняки на могиле отца.

Было солнечно и ветрено, сочно благоухали срезанные травы. Березка, что посадила мать у могилы отца, охотно выгибалась под порывами ветра, она прижилась, окрепла, заметно подросла. Недалеко тихо разговаривали посетители кладбища. Таксист деликатно гремел чем-то в багажнике – жизнь была наполнена подробностями до краев, Писарчук почти не ощущал пустоты.

Отца хоронили в начале марта, земля была промерзшая, тяжелая. Тут и там гробовщики жгли автомобильные покрышки, готовя землю для свежих могил. Писарчук запомнил отвратительный горячий запах горящей резины в еще зимнем холоде и жуткое сочетание слов: «Свежие могилы».

– …рядом с отцом. Это мое желание, знай.

– Да, мам, конечно. Уже десять лет знаю – рядом с папой…

– Тебе что-то платят за твои сценарии, сыночек?

– Иногда платят. Иначе на что бы я жил в Москве?

– Как ты живешь в этой Москве? Я совершенно не понимаю…

И я, подумал в ответ Писарчук, и я не понимаю...

Вечером, лежа в постели и прислушиваясь к вокзальным объявлениям о жизни поездов, он думал о том, как исполняются и не исполняются желания. Хотел, чтобы вышли фильмы, и они вышли, но не так, как задумывались. Видимо, задумывались не фильмы, а «слава и деньги»? Хотел жить в Москве, и живу, но совсем не так как мечтал. Видимо, мечтал не о Москве, а о «богемном благополучии»? Жаждал полюбить красивую высокую брюнетку, и полюбил, но всё вышло болезненно иначе. Видимо, имел в виду не любовь, а «собственность и подчинение»? Или просто мне была нужна другая брюнетка?

Вздрогнул от звука, к которому никак не мог привыкнуть – мать опустила в керамический стакан вставные челюсти.

Формальную сторону желания Он всегда выполняет, что до содержания – то тут надо мечтать точно. А это немыслимо. Невозможно. И всё делается так, чтобы было нескучно жить. Потом подумалось: «Войти в "Сказку"» – отличное название для рассказа…

…Перед отъездом Писарчук сходил в театр. Мать отказалась. Две недели прошли неприметно, этой ночью он уезжал в Москву, и мать, видимо заранее, привыкала к расставанию.

Энергично жестикулируя, натыкаясь на стулья, актеры с шумом передвигались по сцене. Отчетливо выкрикивая реплики, они почти не перебивали друг друга. Сидя в седьмом ряду, Писарчук подумал, о том, что, вероятно, всё было слышно даже в фойе. И только «Дальше – тишина». Забывая текст, актеры, запинаясь, имитировали нервность, давая себе время вспомнить слова. Во всем, включая и эту нервность, ощущалось избыточное старание. Сочувствуя, Володя понял, актеры вынуждены были противостоять стойкому безразличию малонаселенного зала. Манера игры была настолько оригинальной, что в какой-то момент, увлекшись, Писарчук забыл, что именно дают.

Посещавший в Москве все премьеры, Володя вышел из театра озадаченным.

Прощаясь с Курганом, решил неспешно прогуляться.

Писарчук пересек площадь Ленина. По улице Гоголя дошел до гостиницы «Москва», свернул на Красина. Там было рукой подать до вокзала. Перешел железнодорожный мост, гудящий от медленно проходившего бесконечного состава. Опять вспомнились его «поезда детства». Вдоль вечного болото вышел к дому матери...

…Сумки он собрал заранее. Ночью, сидя в кухне, сделал наброски рассказа. Планы сюжетов он всегда записывал карандашом в простую школьную тетрадь. Мать делала вид, что спит, но он слышал, как она обессиленно вздыхала…

Сварил кофе. Перечитал написанное. И захотелось жить другой жизнью, захотелось сейчас же, сию минуту. Хотелось сидеть на веранде их с матерью дачи, пить кофе, легко записывать любопытные истории, слушать скрип своих сосен и далекое эхо электричек. И чтобы чуть дальше было озеро с лодками, готовыми к зиме, без весел. И чтобы по участку дачи бегала, гулко гавкая, огромная немецкая овчарка Вега, настойчиво приглашая его не к прогулке, а к целому путешествию. Закрывать глаза, ощущать кожей свежесть осеннего утра и остро понимать прелесть обычной нормальной жизни…

Обмирая как в дурном сне, Писарчук вдруг осознал, его рассказы – это и есть его реальность и другой у него не будет. Мысль была как скальпель неопытного хирурга – простая холодная и безжалостная, не оставляющая надежды.

Очнувшись, он посмотрел на часы, надо было вызывать такси, докучливо продолжая прежнее своё неизменное существование. Отчего-то он вспомнил кладбище, рядом с отцом места достаточно, хватит и мне, и матери. О смерти подумал с некоторым облегчением – слишком велик был контраст веранды, сосен, эха и неизбежного отъезда.

Он позвонил в службу такси «Миг-Курган».

Впереди был поезд, «приют Москва», съемная квартира, нервный поиск работы для оплаты этой чужой квартиры и ежедневные звонки матери. Одинокая мать, одинокий я. Отчего это так? Зачем? Как можно прожить пустую, ненужную самому себе жизнь? Какое же это обременительное занятие – быть никем.

Мать, запахнув подарочный халат, стояла в дверях, опираясь на трость и смотрела на сына. Всё показалось бессмысленным…

– Мам, я вернусь. Скоро приеду опять, не плачь…

Вот черт, подумал Писарчук, для неудачника я совсем не талантливый. С другой стороны, даже крохотный успех для самого последнего меня – это огромное счастье.

– Всё хорошо, сыночек.

Как будто бросая ребенка, ничего не видя, он вышел за дверь. Всем своим существом почувствовал – мать перекрестила его. Он не знал, когда снова навестит мать.

– Сыночек, всё хорошо.

В такси он вспомнил врача – высокую яркую брюнетку. Водитель отвлек его каким-то пустяковым разговором про американцев, которые «закрыли, суки, все производства в Зауралье». Володя вяло соглашался, не патриотично думая о своём – своих сосен у Писарчука не было. Не было ни сосен, ни веранды, ни дачи, ему нечего было предложить яркой высокой брюнетке.

Но было это: «Войти в "Сказку"» – отличное названия для нового рассказа.

– Всё хорошо, сыночек, всё хорошо!

(Москва – Курган, ресторан «Сказка» – Москва. Теплый сентябрь 2016 г.)

Любовь нации.

Дом был небольшой пустой новый. На первом этаже располагалась кухня, камин и то, что он называл «холлом». На самом деле это была просто большая комната. На втором этаже находились две спальни, две ванные и нечто, напоминающее неуютный пока кабинет.

Дом стоял в центре запущенного участка. На участке росли вероятные сосны и возможные осины – он не знал названия деревьев, росли полуживые анонимные кустарники, бестолково топорщилась жухлая трава, все это он называл «мой беспризорный сад». Сад был спокойный, наполненный свежим воздухом и вечерним светом осени.

В качестве мебели он купил огромный китайский надувной матрас. Постельное белье дала мать. Так он и стал жить во временном постоянстве, стоя обедая бутербродами на неподключенной пока еще газовой плите, запивая бутерброды кофе из австрийского термоса и устраиваясь на ночлег на надувном матрасе, на полу «холла», перед запертой дверью. Отчего-то он опасался ночевать на втором этаже. С тоской думал, надо бы завести кота и назвать его Жадиной, тогда в доме будет безопаснее…

Два-три раза в неделю он выбирался на такси в Москву, пока был в разъездах с тревогой представлял дом-сироту и пустой сад.

Дом был почти выплачен, оставался последний взнос, но это его не волновало. Он знал, будет новый заказ. Эти «знания» стали возникать около года назад. В голове появлялось имя, или слово, или сюжетный отрывок, таинственный до поры, как будто из кино. Имя или сюжет были из его будущего, в момент возникновения он не понимал, о чем речь, но со временем все отчасти объяснялось. Вот и сейчас рядом со знанием о непременном заказе появилось имя, похожее на прозвище – Маленькая Разбойникова. Новый мастер в парикмахерской, где он стригся? Продавец в магазине, где он покупал продукты? Дочка его нынешних, неизвестных пока еще соседей? Он не спрашивал себя: кто она, для чего, зачем? Несомненным было это – некая неизвестная Разбойникова существовала и имела какое-то отношение к нему.

…Прислушиваясь к сумеречным шорохам дома, он перевернулся на другой бок. Ночь в саду была неслышная, но растревоженная его размышлениями. Деньги принесли не радость, но спокойствие, такой теперь твой возраст. Обзавелся небольшим домом на старости лет. Хочу писать здесь рассказы, пускай даже и ненужные, неделями не выходить из дома. Хочу, чтобы еду мне готовила домработница по имени Каролина Станиславовна, чтобы она уверенно произносила слова «отнюдь» и «несомненно». Хочу, чтобы в заднем кармане её джинсов лежал белоснежный платок из Брабанта, чтобы она пользовала дамские сигареты, прикуривая от серебряной Zippo. Хочу, чтобы Каролине было не более тридцати восьми с половиной лет. Но «хотения» не сбывались, сбывались жутковатые обрывочные промельки в сознании.

Назавтра ему позвонили из «крупного московского международного издательства» с «предложением, сочетающим в себе любовь нации и волшебство путешествия». Любовь нации? Что за бред? Но он сообразил важное, этот звонок закрывал проблему последнего взноса за дом. Он не удивился и не ужаснулся, но что-то похолодевшее болезненно шевельнулось в районе желудка. Банк получит свои деньги, но для этого надо было лететь на шесть недель в Коста-Рику и написать цикл «любопытных всем» очерков: еда, люди, природа – Коста-Рика. В бесконечном детстве в названии страны ощущалось сухое ароматами, твердое вишневое ядрышко – Косточка-Рика.

Низкие и оттого громадные серо-синие облака, два потока ветра в противостоянии моря и океана, и странные ощущение стороны света incognito, страны, в которой ты не должен был быть, но ты уже сошел с трапа лайнера и идешь к зданию аэропорта Сан-Хосе.

– Не думая, приезжай… те на составление договора, – бубнил в трубку главный редактор, – и, чтобы три раза не вставать, познакомишься с переводчицей. Ведь в чем нынче выражается любовь нации?

Он не знал, но прикидывал: «В чем подвох? Обман? Загадка? Что произойдет на самом деле?»

– В деньгах, мой друг, в пиастрах, фунтах, долларах и евро!

Они встретились тесной компанией через несколько дней: он, главный редактор, финансовый директор, юрист и переводчица. Юную счастливую переводчицу звали Тельма Разбойникова. Он мгновенно придумал ей тайное, а значит, подлинное имя Маленькая Разбойникова, с облегчением отметив попутно, «она уже молода для меня». И только затем вспомнилось, прозвище Маленькая Разбойница он знал заранее, до того, как придумал его.

Через неделю уточнили детали: суммы и сроки, и он подписал договор, все складывалось превосходно. Так в чем загадка? Подвох? Обман? Что должно произойти на самом деле? Нет, ничего не предвещало, и он подумал, конечное звено этой цепочки – финальный взнос за дом, где он собирался писать свои нечитаемые никем рассказы. В промежуточном итоге трусливо решил: «Не множь смыслы, у одноногой твоей судьбы и без тебя все сложно, большую часть жизни ты вне ее игры».

Все, как всегда вышло иначе. Он пил кофе, стоя у окна и глазея на «мой беспризорный сад», и вдруг сквозь осины и сосны увидел картину: аэропорт Сан-Хосе, они получили багаж, Маленькая Разбойникова семенит сзади, что-то бормочет на смеси трех языков и тут он, покрываясь испариной кошмара, видит свою единственную, неизменившуюся любовь, и понимает, что и он узнан, ее лицо белеет и он понимает, – их столкновение при выходе из аэропорта становится неизбежным.

Это было так ярко и так натурально, что он поперхнулся кофе. Стало тревожно, он запаниковал. Не паникуй, это не сейчас, позже. У тебя будет время подготовиться. Вот оно, – главное. Ты можешь встретиться с единственной своей девочкой-женщиной, многолетнее расставание с которой ты помнишь и пережидаешь каждый день – буквально.

Потерянный, он неловко отставил потерявший вкус кофе и вышел в сад, в тишину вечера. Где-то на краю сознания он точно знал, если я захочу, этой встречи не будет. Выморочная моя судьба дает мне право выбора, это он знал наверняка.

Так что же делать? Перезаключить договор? Полететь на Азорские острова? В Нижний Куранах? Куда угодно, только не в Коста-Рику. Переговорить с главным редактором? Попытаться объяснить все? Он человек практичный, он сочтет тебя сумасшедшим. Сказаться больным и не лететь? Или лететь? И встретиться? А что дальше? А «дальше» не просматривалось, не ощущалось и не предсказывалось. Только «при личной встрече». Только «глаза в глаза». Только «взявши за руку».

Он истерично подумал о спасении в ночи. Часто в тяжелых ситуациях принятия решения спасала именно безысходная тьма. Но ночью думалось вот что: «Как достроить то, что всегда неожиданно и фрагментарно предсказывается в голове?» Зачем мне кусочки моего вероятного будущего? Что это – предупреждение? Подсказки? Возможность, выбрав, изменить? Или оставить как есть? Упразднение неизменности судьбы? Все эти смятения от дьявола, не от Бога. Бог – номер два в моей новой системе мира».

Под утро наступила расплата: отчего-то ломило колено, до тошноты болела голова, жизнь была бессмысленной, но это были пустяки, главное, он так и не знал, летит он в Коста-Рику или не летит.

(Москва, «Ближняя дача», – Сан-Хосе (?) 12 сентября 20…)