Зоркий с «Сокола».

– Напиши про меня, – просил Гоша Иннокентьевский, – только придумай что-нибудь хорошее, чтобы жизнь моя прошла не зря.

Сосед мой, «потомственный вдовый алкоголик» Гоша Иннокентьевский, «загадочный молодой пенсионер примерно пятидесяти пяти годиков», не зная, но без меры уважая букву «ё», имел от всего «отличноё личноё мнениё».

– Вот был СССР и были вечные ценности: Леонид Брежнев, хоккей и Алла Пугачева. Потом все умерли, да и хоккей наш уже какой-то не наш.

– Пугачева же ещё жива! – ужаснулся я.

– Да? – Гоша в сомнениях задумался. – Ну, это ей так кажется…

– А сейчас?

– А что сейчас? Кругом одни супермаркеты и никакой культуры…

Показывая ладонью свой небольшой рост Гоша энергично говорил при этом:

– Мал клоп, зато вонюч!

…Так вышло, что одним июльским вечером на моем балконе задумчиво стояла и курила свои дамские сигареты чудесная девушка Вика. И мы, вероятно, думали друг о друге, готовые, возможно, сказать друг другу нечто важное. Именно в этот момент в соседней лоджии неряшливым фантомом возник Гоша, и, по-ленински сощурившись, отчетливо выговорил:

– Вчерашняя моложе была, – и через паузу, смягчая, – но эта – красивее. И обеи хороши, когда больши! Особенно в таком разрезе…

Подумалось, убью Гошу. Этой же ночью кончу!

– Вы с Сокола? – спросила, утверждая, Вика.

– Да. А что?

– Зоркий.

Гоша одобрительно кивнул мне:

– Она ещё и умная! С такими не только спят, на таких ещё и женятся.

Иннокентьевский – советский атеист. Но о Боге он говорил шепотом, вздрагивая и странно оглядываясь. Как будто страшась увидеть…

– Ты, главное, пиши это слово с большой буквы «Б», – советовал Гоша, – не перепутай. И букву тоже. А то – мало ли?

О любимой навсегда родине Гоша говорил кротко:

– В России все проживают не свои жизни. И, как правило, без любви. Это хорошо – без любви покойнее. Главное, чтобы была вера.

У Гоши есть Вера – дочь. Красивая, изнуренная абортами и разводами пожилая девушка тридцати трех лет. Раз в год Вера «устраивает» папу в наркологический диспансер, где Гошу безуспешно пытаются вылечить от алкоголизма. Две недели Иннокентьевский в неравной схватке, в одиночку, скрывая гладиаторскую ярость, противостоит своим врагам – врачам, «убийцам в белых халатах салатного цвета». Гоша не говорит правду. Замалчивает ложь. Лицемерно изображает трезвость. Объяснял он это со свойственной домотканым философам отстраненностью:

– Если, на, не пить, то можно, бля, задуматься. А там, на, рукой подать до, бля, дурдома. А я хочу околеть в здравом уме, чтобы понимать, на, как это – умирать, бля.

Порой Гоша полуинтеллигентно заменял обсценную лексику на «бля» и «на».

Однажды, находясь в особенно трезвом состоянии Иннокентьевский с агрессивной угрюмостью попросил меня познакомить его с «одной из твоих».

– Смотри, – стал нахваливать себя Гоша, – я виртуозно отвариваю сосиски, мастерски варю растворимый кофе, идеально раскладываю заранее нарезанный хлеб. Не притрагиваясь, храню вместе и гвозди, и молоток. Экономно трачу свою пособную пензию. Двадцать лет ношу одни и те же мемориальные джинсы. Словом, незаменимый в хозяйстве человек!

Содрогнувшись, я не пообещал даже подумать.

Когда подходит его очередь, Иннокентьевский моет полы в нашей секции в старых не тапочках, но тапках, в «пожилых портках» и в клетчатой рубашке – гардероб из магазина, который он называет «хенде хох» – second hands. При этом из кармана его рубашки торчит… чистый носовой платок.

Летом он здоровался со мной через лоджию. Зимой звонил по телефону и вместо «Привет», спрашивал:

– Ты с бабой? Нет? Я зайду.

Когда я не хотел его видеть, отвечал:

– С бабой.

Через какое-то время Иннокентьевский стал хитрить:

– Предъяви. Можно в одетом виде. Хотя…

И я предъявил. В одетом виде.

– Настя, знакомься, это – деда Гоша, пенсионер.

– Ты не только слово, ты еще и телоблуд! – сказал он мне потом с огромной досадой.

Случайно выяснив, что Гоша всё же знаком с грамотой, я дал ему томик Чехова с «Чайкой». Иннокентьевский «перебрал знакомые смыслы букв». Затем трактовал:

– Этот, матёрый, ей, которая Чайка, сделал ребенка. И, ясное дело, бросил. А тот, начинающий литератор, всё ещё безнадежно влюбленный в Чайку болван, взял, да и застрелился…

– Так тебе понравилось?

– Нет, – строго сказал Гоша, – мне вот это: «жизнь человечья, что сюжет для небольшого рассказа» – не нравится. Категорически, на, я подчеркиваю. Сразу, бля, видно, чахоточный сочинял. От чахотки Чехов, совпадая, на, фамилией, и зачах. Мне больше по душе Федор Достоевский и его: «Широк русский человек, надо бы, мать его, его обрезать!»

– Что-что-что?!

– Сократить, идиот, сузить! Мы с Фёдором это имели ввиду!

Почесав в лысом затылке Гоша задумчиво добавил:

– Надо же! Был Советский Союз и было ощущение страны, сейчас этого нет. Наверное, молодость, так и не наступив, прошла. Знаешь, в моей жизни многого не было, и я вольно задумываюсь о загробной сущности, только там будет отличное грузинское вино и десяток-другой юных дев!

Гоша называет меня «известнейшим драматургом нашего подъезда». Мимоходом деликатно интересуется: «Никак выписаться не можешь?» Затем остроумно уточняет: «В смысле, все пишешь?» Узнав, что я давно не только не пишу, но и не записываю, одобряет: «Итак кругом одно дерьмо, а тут еще и ты!» Потом великодушно подбадривает: «Трудно быть никем, будучи великим? А? А-а-а!..»

Недавно Гошу «осенив, ушибло» и он понял «смысл и суть» своей фамилии: «Это происходит от имени Иннокентий и фамилии Смоктуновский, так что я, наверное, какой-то дальний родственник великого артиста, возможно, внебрачный… племянник! Именно от этого у меня такой виртуозный ум»

– Хоть и припеком, – лихорадочно радовался Гоша, – но я, в отличие от тебя, таки умостился в русской культуре! В твоем рассказе умостился!

Почитав мои сюжеты, Иннокентьевский, наставляя, сообщил мне:

– Ты, думая, пишешь коротко, а надо наоборот, учти.

– Учту.

– Сочиняешь примитивно и ни о чем, но, что характерно, интересно.

В итоге Гоша вынес мне контрольный диагноз в упор:

– Писака ты более забавный, чем любопытный.

В последнее время я часто думаю, что бы я делал без него? И в самом деле – что?

…Той ночью, не подозревая об этом, Вика спасла Гоше Иннкентьевскому жизнь.

P.S. На момент написания текста артистка А. Б. Пугачева была еще жива.

(Москва, улица Дубнинская, 10 марта 2016)

Учительница близкая моя…

(Записано шариковой ручкой на линованной бумаге – поперек)

После урока физичка, встав коленками на стул и отклячив обширный зад, быстро что-то писала в журнале, при этом строго выговаривая мне:

– Ирина Александровна просила тебя зайти к ней домой по поводу…

Обмирая, я замер…

– …олимпиады по литературе для наших девятых классов, – продолжила физичка, – ты только дистанцию там соблюдай, она гриппует, хоть и выздоравливает уже. Знаешь её адрес?

– Да, – я едва слышал себя.

– Тогда топай!

…Открыла мне её mаmаn – сосредоточенная, одетая в халат дама с высоко взбитой, какой-то архаичной прической. Прическа напомнила старательно завитые бороды ассирийских воинов на черно-белых барельефах в учебнике по истории древнего мира. В сознании всплыли укоризненные «пионерские» интонации: «Вавилоны на голове крутишь!»

Утонченный халат был украшен рисунком крупных алых роз, две из них интимно оборачивая пышную грудь, удачно подчеркивали монументальность округлостей. Мелкая цепочка бледного металла, пунктирно пробежав вокруг сдобной шеи, направляя взгляд, пикантно терялась между огромных роз. Серьезные глаза за старыми модными очками смотрели не мигая. Я почувствовал задушенный аромат… «Красное поле»? «Красные маки»? «Красная Москва»!

Всё в maman было чрезмерно богатым, преувеличенно сладким, очевидно неприкасаемым.

– Здравствуйте, – интонацией я «шаркнул ножкой» в некотором почтении.

– Здравствуй, – она, улыбнувшись, «прочла» мою интонацию. – Высокий какой… Ты Андрей?

Кивнув, я вздрогнул, услышал жалобный слабый голосок:

– Ма-а-ам, кто там?

Maman благосклонно и осторожно наклонила свою «вавилонскую башню».

– Входи, – и, обернулась в сторону комнаты, – это к тебе! Олимпиец твой.

– Андрюша, – слабый голосок Ирины Александровны мгновенно окреп, – проходи!

В моем дипломате лежало последнее сочинение «For Iren», плеер, наушники и кассета с «ядерной», «ломовой» музыкой: Smoke on the Water, Lazy, Black Night, словом, the best от Deep Purple.

– Только ты подальше от неё, – строго и задумчиво сказала мне её mаmаn, – Андрюша… И недолго. Она слабенькая ещё. Чай будешь? С лимоном?

– Лучше кофе, – я вдруг (с чего?) решил держаться нагло, – если можно.

Вероятно, я предчувствовал нечто необыкновенное, что случится скоро.

– Кофе, – она произнесла это ровно, без утвердительного вопроса.

– Кофе, – я имитировал её тон. И затем, глубоко вздохнув, хамски добавил: – И сливки. Если можно.

Mаmаn её скривила рот, я догадался – это была усмешка:

– Желаю вам после олимпиады из олимпийца превратиться в олимпийского бога. Как это похвально, молодой человек, что вы навещаете свою заболевшую учительницу, проходите, она ждет вас.

И я прошел…

– Здравствуйте, Ирина… Александровна!

– Привет! – и тише, – ангел мой…

Но я услышал.

И ещё тише:

– Солнце, дверь закрой!

Я торопливо прикрыл дверь. Зажмурившись, обернулся. Её черная челка, алый румянец на меловых щеках, опущенные ресницы, бледные капризные губы… Подумалось: «Господи, ей двадцать четыре года!»

Я вставил кассету в плеер и, путаясь в её волосах, ощущая нездешние ароматы духов и жаркого пота, осторожно надел на неё наушники. И увидел близко-близко глаза её-мои любимые... Не удержался и прижался к её пылающему лбу своей холодной, только что с мороза, щекой.

– Приятный ты какой, прохладный, – сказала Ирина еле слышно, – люблю, – и добавила одними губами, – тебя…

Я включил плеер.

– Ты подальше от меня, – она, улыбнувшись, обняла меня за шею и прищурила глаза, – я заразная!

– И это плохо. «Плохо» мне поставишь? Я не хочу на олимпиаду.

– Поставлю, не читая, «отлично»! Поедешь и выиграешь олимпиаду как миленький.

– Нет, не поеду! Ты не оставляешь мне выбора.

Я поцеловал сухие горячечные губы Ирины. Она ответила мне, с деликатной требовательностью раздвигая языком губы. Поцелуй был долгим, её потрескавшиеся губы успели стать влажными. Где-то на окраине поплывшего в никуда сознания возникли звуки кофемолки в кухне, Highway Star еле слышным эхом в наушниках… И всё ожило, заныло и стало неприлично тесным. Ирина задышала чаще горячей грудью, и я оторвался от неё наконец – она начала обессиленно задыхаться.

– Oх!.. Теперь я не одна...

– Я с тобой!

Ее руки, плечи, грудь без лифчика – всё влажное, пышущее, болезненно манящее…

– Классная музыка для классной учительницы! – губы Ирины стали малиновыми.

– Моя любимая, – зашептал я в её ухо, – любимая моя… и музыка тоже.

– Помнишь этот райский сад? – Ирина медленно задрала свою майку до мелко подрагивающего подбородка. – Эти яблоки и эти вишни?

– Забыл! Не опускай майку!

– Я, как и ты, умею дрожать подбородком!

– Я, как и ты!

– Знаешь, – она взяла мою руку и запустила себе под одеяло, – на мне нет трусиков...

На мгновение ощутив дрожащими пальцами шелковистое, постыдно всё прервав, я, пригибаясь как под обстрелом, затравленно метнулся в кресло – шаги за дверью. Не опуская майку, давая мне возможность рассмотреть, Ирина медленно закуталась в одеяло. Из-под одеяла мне показали кончик язычка – дрожащий, розовый, деликатесный на вкус кончик язычка. Сердце моё раздвоилось и стало гулко стучать в тлеющих ушах. В комнату торжественно вплыла её maman. И кофейный аромат смешался с запахом «Красной Москвы».

– Кофе твой, Андрюша, – сказала mаmаn. И добавила значительно: – Со сливками.

– Спасибо! – приняв из её рук чашку, я скандально и невпопад звякнул блюдцем.

– Не кричи. Что это у тебя руки дрожат?

– Волнуюсь, – гулко прошептал я, – перед олимпиадой.

– Да всё будет хорошо, не переживай! Пунцовы какой… Ты не болен?

– Всё зе бест, – я стал неловко греть свои ледяные трясущиеся ладони о чашку с кофе.

– Зае… что?!

– Мамуля, это по-английски! Всё отлично!

Mаmаn строго посмотрела на дочь, затем на меня:

– Не волнуйся. Ирина Александровна тебе поможет! Научит тебя всему. Правда, Ирина Александровна?

– Конечно, помогу! – пробубнила Ирина из-под одеяла. – Разумеется, я научу. Ещё как научу! И именно что – всему! Особенно обучу языку.

– Я еще совсем не всё знаю, – сообщил я обществу, – главного не знаю. Особенно язык.

– Узнаешь и главное, – оберегая прическу от излишнего, mаmаn экономно кивнула сама себе, – занимайтесь! Русский язык требует этого!

– Язык, да! – подтвердил я, не удержавшись. – Язык мой требует! А также всё другое.

Maman осторожно выдвинулась из комнаты. Мгновенно возникло название сюжета: «Сберегательная Maman», трепетно относящаяся к эмоциям, движениям, прическам. Надо будет запомнить. 

Дверь тихо закрылась, но не до конца.

– Рассказ почитаешь? – я не узнал свой деревянный, из липы, голос.

– Оставь, – нетерпеливо сказала Ирина, – потом… Обязательно!

Я отпил кофе, не почувствовав вкуса, понял только, что горячо, и опять посмотрел на дверь.

– Да оставь ты свой кофе! – прошептала раздраженно Ирина, хмуря брови. Она перехватила мой взгляд и вытянула из-под одеяла голые руки: – Иди сюда. Давай ещё раз. Для надежности!

Я отставил кофе, вернулся к ней на кровать и поцеловал свою любимую учительницу ещё раз. Потом ещё… Для надежности.

– Ты как бабочка на моей ладони, боюсь пыльцу с тебя сдуть, – слушая, я не слышал её шепот, – в новогодние каникулы я буду одна. Приходи… учиться.

И я не поехал на олимпиаду, этим же вечером в горячке жара и предчувствий слег в постель – блаженные ночи и дни «в обнимку» с обнаженными, альбомно раздвинутыми женщинами Рубенса, Ренуара и Модильяни. Ночи в метаниях, гриппе и томительных температурных мечтах...

Дней через десять, сразу после Нового года я опять пришел домой к Ирине, дверь в этот раз открыла она сама. И я мгновенно понял – мы одни...

(9 «А» класс, зимние каникулы – Мясницкая, «Шоколадница», 1992, 2017 гг.)

Похоронная гитара В. А. Шукшина.

(Картины маслом – с натуры)

– …вначале были бабы, – закончил я, – голые.

Марго посмотрела на меня сердито, даже гневно:

– Ты вообще можешь что-нибудь воспринимать в этой жизни, кроме голых баб?!

– Да, многое могу. Не могу об этом говорить. Тошнит…

– Чёрт!.. – Марго в сердцах махнула рукой и отошла от меня на два шага. Потом подумала и отшагнула и вовсе к «Одинокой березе», холст, масло, художник А. В. Пискунов-Четвертый. (На табличке значилось именно это: «Четвертый»). А я так и остался стоять рядом с «Купальщицей на берегу», холст, масло, художник А. Б. Иноков. Рельефные бедра, дражайшая грудь, разноцветные – зелено-голубые – глаза её, прибрежной купальщицы этой в преувеличенно натуральную величину. Что, думаю, плохого?

– Буфет тут есть? – спросил я. – Бар? Столовая? Харчевня? Ресторация?

Марго ничего не ответила, сосредоточенно и одновременно рассеянно, она разглядывала березу на холсте, обе были демонстративно одиноки.

Подумалось с тоской, зачем я сюда поехал, на эту выставку художников-аборигенов? Очередное дежурное «мероприятие» в рамках телевизионного фестиваля в небольшом нефтеносном городке, в двух шагах от нашей гостиницы «Четыре зимы».

Тут мимо нас с Марго прошёл, чуть пошатываясь, режиссер Немых. Я ощутил запах, и понял, да, буфет есть. Пивных, Спиртных, привычно додумались сами собой псевдонимы режиссера Немых – Винных, Косых... Как-то раз нас с Немых остановил дорожный инспектор полиции.

– Я не совсем Христос, – внезапно открылся инспектору Немых, – и моей любви не хватит на всех.

– Не Христос? – С каменным лицом офицер полиции изучал документа режиссера, – а как же тогда ваша фамилия?

В том «марсианском» диалоге меня поразили слова: «не совсем» и «а как же тогда?»

Перед поездкой на фестиваль Немых позвонил мне и сообщил о том, что в «разбомбленном ремонтом» сортире погас свет, и это не лампочка, это что-то серьезное с проводкой. И теперь, до послезавтрашнего прихода мастера, – у электриков какой-то праздник, – Немых посещает сортир, надевая на голову «шахтерский фонарь монтажника». «Это так таинственно!» Но жена предпочитает ходить в туалет со свечой, «так романтичнее!» Я посоветовал Немых, кроме фонарика, надевать светоотражающий жилет.

– …Ты идешь? Я хочу горячий кофе!

Марго, опустив длинные ресницы, помолчала, выждав положенное...

– Иду.

– Пошли. А то режиссер Немых, уже побывавший в буфете, это серьёзно!

– Нам всё оставили, – сказала Марго. – Даже кофе твой пижонский, по-королевски. Я всех предупредила…

– О том, что мы придем?

– И о том, что бар посетит режиссёр Немых…

Мы прошли мимо портрета Александра Пушкина. Поэт, по всей видимости, давно нашедший не только кружку, но и бутылку, раздваивался неадекватно весёлой старушкой со щербатой улыбкой до иссохших, уже мертвых ушей. Вероятная няня национального гения, кроме кроличьего оскала, отличалась болезненно неуместными, паутинообразными бакенбардами. Возможно именно эта деталь по остроумному замыслу художника роднила Арину Родионовну с её великовозрастным воспитанником. Ощущение складывалось такое, будто все, включая автора таинственного полотна «На троих», были «сильно пьяны». Но кто же третий? Зритель? Критик? Сам Мастер?.. Чудесная, во многом загадочная картина, холст, масло, художник Борщёв С. К. Очень своевременно, как раз перед буфетом…

Я замерз под кондиционерами на этой выставке умелых мастеров и захотелось то ли выпить, то ли попить, то ли горячительного, то ли горячего. Изувеченный русский вопрос: что пить? Кофе? Коньяк?

За невменяемой няней и её Сашей Пушкиным медленно проплыл многометровый портрет Льва Толстого абсолютного микеланджеловского размаха.

Главное, думал я, думал автор, передать масштаб личности через наглядный размер – три метра на восемь, холст, масло, художник Песцов Г. В.

Лысый Толстой был в косоворотке, при штанах и в бороде. Классик был в сапогах, которые можно было бы назвать так: «Чем выбросить… От барона Иеронима фон Мюнхгаузена». Лев Николаевич был задумчив и сосредоточен. А на дальнем плане, на фоне колючего проволочного кома леса жили-были маленькие деревенские дети без лиц, невзрачные пятнышки, размытые выцветшим вечерним светом осени…

Я вздрогнул, ознакомившись с неожиданным названием полотна: «Лев. Былые думы о школе». Школы, кстати, не было. Или она была, но за лесом. Видимо, были и думы, но, очевидно, уже в прошлом (былые?)

Вероятно, художник пытался охватить два космоса сразу: Льва Толстого и мыслителя-невидимку Александра Герцена…

Дальше, представилось по ходу, должен быть Н. В. Гоголь с гитлеровской чёлкой и семитским носом, как бы в несоединимом соединении, холст, масло. Но случился портрет Шукшина В. А., масло, холст. Работа художника с приятной обеденной фамилией Ковригин Г. Г.

Ковригин, просмаковал я, и вспомнил – через дефис – мастера Борщёва…

С неизменно босыми ногами В. А. Шукшин сидел на неуютно округлой родной земле. Шукшин сидел, обнимая траурную лаковую гитару, которая была как в руках, так и в ногах актерствующего писателя-режиссёра. Гитара липко блестела. На грифе гитары имел место алый бант, отчасти похожий размером на странный капустный кочан. Мертвящий взгляд Шукшина, как бы огибая раму картины, был направлен в мир всё еще живых.

Я вздохнул… Очень точное название у выставки: «Экспозиция художников-умельцев». Точнее, думаю, и не скажешь – умельцы…

И только сидя в буфете и помешивая ложечкой кофе, я внезапно осознал очевидное – в имени Шукшина была допущена опечатка: В. А.

– …а должно быть, В. М., – сказал я Марго, – он же был Макарович.

– Макаревич? И он из этих?!

– Макарович! От имени Макар!

Но Марго только горько отмахнулась.

– Главное, что он босой, – сказала Марго, – и сидит, где положено. На маленькой родине, стало быть, сидит, в Сростках. А как там его отчество в этой единственной букве, кого это волнует?

Да и правда, подумалось, кого? Я уже не говорю про загадочную его похоронную гитару...

– «М» там, или «А» – ерунда. «А», мне, кстати, больше нравится. Хотя и так хорошо! И «А», – Марго посмотрела на меня, – и «М».

– Ты ещё ножом вырежи на скамейке: А+М=любовь…

– И вырежу!

О, Господи…

…Гоголя мы всё же увидели, но косвенно, в факультативном порядке. Гоголь явился нам в образе Достоевского – внезапно! – холст, масло, художник И. Б. Скворечников. Федор Михайлович имел измученное чем-то – чем? – лицо. Маленькие его худенькие плечики, туго пеленая, обнимала чёрненькая шинель.

– «Шинелка»! Без мягкого знака, – сказала Марго.

Картина называлась строго, поучительно и отчасти модно: «Достоевский F. М. Все мы из шинелки Гоголя». И тут я понял, отчего у Fедора Михайловича было плаксивое выражение припухшей и круглой, какой-то «Петровско-Первой» физиономии.

– Шинель жмет ему, – догадался я, – тесновата шинелька!

Марго обняла меня…

– Маловата, да. Он из неё вырос…

– Вышел, так точнее, – я вздохнул, – первопроходимцы от живописи…

Словом, сказочная картина – как бы двойной портрет великих писателей через многоточия: Достоевский… шинель Гоголя… и сам Гоголь – призрачным фантомом.

– Шинелька тесновата, кольчужка коротковата, трусы узковаты, презерватив…

– Лучше без…

И тут мимо нас с Марго снова прошел, чуть пошатываясь, режиссер Немых – Пьяных, Худых, Бултых.

– Поехали отсюда! – мне стало скучно. – Полдник и сон-час.

Марго призывно улыбнулась:

– Пьем её и едим её! Ресторан «Нефть» подойдет? Для полдника?

– Ресторан… «Нефть»? Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Стадион «Циан», – вспомнил я, – конфеты «Радий», сериал «Две стороны одной Анны». Для разгона сойдет и «Нефть», хорошо, что не «Цемент».

Смеркалось, было часа четыре…

В послесловии подумалось, «без» лучше, Марго права, конечно…

(Гостиница «Четыре зимы», Русский Север, ноябрь 2008 г.)

Вселенная Васька.

…Словом, привезли мне сокровище. И Васька, эта гражданка, которой «прилично за четыре», тут же меня за руку схватила своей цепкой, и, одновременно, ускользающей ладошкой. И два хвостика-фонтанчика на голове, и голубые глазищи огромные, Викины. Подлинная копия, подумалось. В руке какая-то прихотливая палочка с огоньками – волшебная, не иначе. И тут Сашка из машины огромный рюкзак выволок.

– Чего у тебя там, всемирная библиотека? – Мне стало страшно. – Все двести томов?

– И ничего не библиотека, – авторитетно заявила Васька, – там мое хозяйство!

– Хозяйство её, – подтвердил Сашка, – компьютер «дощечкой», персональный, представляешь? Мультики и кино про космос смотреть. Грудка куриная, вареная. Рис вареный. Бульон.

– Это моя еда, – сообщила Васька, поморщилась и добавила страшным шепотом, – невкусная…

– Вода. Сок. Карандаши. Раскраски. Трусики. Вдруг авария…

– И ничего не авария, – встряла Васька, – в прошлый раз не считается!

– Приспособление для… когда приспичит…

– Я понял.

– В общем, вот, – вздохнул Сашка, – Вика в больнице, дела женские... Все имеющиеся в наличии бабушки и дедушки вдруг перед смертью занялись устройством личной жизни. Няня у нас выходная, а мне срочно надо в Останкино. Выстоишь до вечера?

– Постараюсь, – мужественно засомневался я.

И Сашка уехал. А мы с Васькой пошли ко мне. Уже в лифте меня превратили в слона.

– Нет, в слона не надо, – запротестовал я, – вдруг лифт не выдержит. Лучше в жабу.

– Жаба, с волшебной-то палочкой, знаешь, непросто, – таинственно сообщила Васька, – тренировка нужна!

– Конечно, – сказал я, – какая же жаба без тренировки?!

Затем меня превратили в принца, правда, «тушканчикового». «Он еще легче жабы!»

– Давай, помоем руки, – предложил я, – и пошли в кухню, закусим.

– Давай! – согласилась Васька.

Помыли руки, прошли в кухню, я стал доставать-разогревать эту гору еды, что осталась после нашествия Зурико и его «московских подруг». Сациви. Лобио. Шашлыки в фольге. Жареные куры. Сыры. Салаты. Фрукты. И, конечно, суп харчо.

– Я писать хочу, – прислушиваясь к себе, сообщила Васька.

– Ладно, сама справишься?

– Да, – сказала Васька, – это когда я какаю, мне потом помочь надо, а писать, да, сама.

Я пристроил в туалете это приспособление её…

– Дверь не закрывай, в случае чего, кричи по-английски и заглавными буквами «SOS!» Приятно провести время!

– Да, SOS, – сказала Васька, – ушла по делам.

И Васька ушла по делам. Проходя мимо зеркала, задержалась, и я услышал…

– Красавица… Со всех сторон, – озабоченно констатировала Васька, – разносторонняя красавица!

Я всё расставил на столе, заглянул в туалет. Опять помыли руки. Пошли «хомячить».

– Ой, – сказала Васька, – кажется, SOS, я какать хочу.

Только, думаю, сели…

– Ты одновременно-то не можешь?

– Иногда часто нет, я же ребенок, – терпеливо пояснила Васька, – принеси мою дощечку компьютерную, я там не досмотрела.

– Хорошо!

Принес «дощечку». Васька сидела, «делала дела» свои и… смотрела фильм про космос. Тут позвонила Настя:

– Что делаешь?

– Занят.

– С кем это ты там занят? – Настя всегда суть ухватывает, прямо на лету подозревает.

– Сейчас ребёнка буду кормить.

– Какого?! – задохнувшись, Настя замерла. – Какого ребенка?!

– Да Ваську, – сказал я.

– Я Василиса, – истошно заорали из туалета на весь дом, – и я какаю уже!

– Вика с Сашкой подкинули мне сокровище до вечера. Сейчас мы какаем.

– И вообще, – энергично уточнили из туалета, – я Василиса Прекрасная!

– Ясно, – сказала Настя и заулыбалась в трубку, – я просто хотела, чтобы ты заявку на сериал сделал до вечера. А вечером я бы заехала и…

– Ой, – опять закричали из туалета, – а тут какой-то тётинский лифчик! SOS! SOS!

Я содрогнулся. Настя, помолчав, грохнула трубку телефона, так мне показалось.

Вот откуда она там это нашла?! Сидя на горшке?! И, главное, кто её этому слову научил?! В четыре года?! Болван, у тебя ванная совмещена с туалетом!

Заглянул в туалет. «Разносторонняя красавица» сидела «на троне», на коленках «компьютерная дощечка» с фильмом про космос. В руках сокровища – да откуда же?! – действительно, был розовый лифчик. Судя по размеру, Светланы. Или это оставил кто-то из «московских подруг» Зурико?!

– Мой р-р-размер-р-рчик! – сказала Васька, демонстрируя возможности своей «р».

– Дай сюда! – отобрал у красавицы лифчик, спрятал в стиральную машину.

– Мне нравится, когда большой размер, – продолжила Васька, – Вселенная здоровенная по размеру, почти бесконечная, знаешь?

– Догадывался… Как процесс идёт, ты ещё долго?

– Уже всё! Давай, помогай. А водичку я уже сама смываю, сейчас покажу!

Забрал у неё компьютер, взял туалетную бумагу, помог. Посмотрели, как течет водичка, опять вымыли руки.

– Эта повязка, как у мамы, – уточнила Васька, – бюстый галтер называется, знаешь?

– Теперь знаю, – сказал я, – бюстый галтер, яснее ясного! Зачем на всю округу орать?

– Как зачем? – Васька удивилась, затем с гордостью добавила. – Вдруг ты потерял? А я нашла! И ты же сам сказал, кричи: «SOS!»

– Молодец, – похвалил я Ваську, – идём уже! Слегка закусим!

И мы слегка закусили. По тарелке харчо закусили. По шашлыку закусили. Потом мы закусили курицей. Курицу мы закусили хачапури. На десерт Васька мороженым закусила, после Насти каким-то чудом осталось. Потом персиками закусили. Потом сок ещё. Во время обеда Васька сообщила мне новости: мама в больнице, один день и ещё чуть-чуть. Папа на работе. Бабушка и дедушка куда-то расходятся… в разные стороны.

Между шашлыком и курицей, поговорили о вечно актуальной драматургии. Я рассказал Ваське об одном зарубежном принце из Дании. Подперев розовую щеку рукой, Васька задумчиво подытожила:

– Принц почти такой же умный как умный Кролик, друг Винни-Пуха. Надо быть. Не быть, это мы еще набудемся. Так бабушка говорит…

Затем Васька «по секрету» и «только тебе» сообщила о том, что она знает, где «нарождаются детки».

– У мам в животиках, вот где, потому что только там место есть!

– А почему у мам?

Помогая себе думать, скосив глазищи, Васька потрогала челку и слегка возмутилась:

– Ну ни у пап же!

– И в самом деле, – вынужденно согласился я, – папы в этом смысле никчемные… 

После нашего «лёгкого перекуса» Васька с кряхтением слезла со стула.

– Ты, Васька, не Черкасова, твоя фамилия Пузикова-Попикова, ты вообще в курсе?

– Я Василиса Черкасова! Премудрая и прекрасная! Идём, – Васька потянула меня за руку, – кино вэ-вэ-эс посмотрим! Про космос!

Что за вэ-вэ-эс? Потом сообразил – фильм BBC. Стали смотреть картину, что-то темное и загадочное, про чёрные дыры.

– У тебя вообще-то телескоп-то хоть есть? – спросила Васька, заранее догадываясь и осуждая.

– Вот незадача, нет… А нужен?

– Вообще-то нужен, – строго сказала Васька, – ну ладно, попробуем так посмотреть!

Она поставила кино на паузу и выскочила на балкон. Я за ней.

– И где?.. – Васька задрала голову.

– Смотря что?

– Как что?! Черные дырочки!

– Ничего себе!.. – А что ещё я мог сказать сокровищу, которая в четыре года знает про «черные дырочки» космоса?

– Они же чёрные, – сказала Васька, – днём должны быть виднее. Но что-то, кажется, не видно. Жаль, у тебя телескопа нет, так бы ещё не виднее было бы.

– Васька, – говорю, – мне кажется, тут дело не в телескопе.

– Конечно, не в телескопе, – Васька тяжело вздохнула, помогая себе плечиками, – его же нет! Ладно, сейчас будем зайца рисовать. Специального такого!

На непонятном «специальном зайце» позвонила Вика:

– Как там мое сокровище?

– Всё отлично, – похвалился я, – только что смотрели на чёрные дырки. С балкона.

– Это да, – сказала Вика, – это наше последнее увлечение! Поели?

– Поели грудку эту вашу омерзительную, грустно гнусную, постную, – солгал я, – и рис этот… переваренный.

– У неё диета, ты мороженое ей не давай. И, главное, эту еду грузинскую, что тебе Зурико притащил, ей не скармливай, а то знаю я вас... И не ставь ты ей свой мерзкий «Лед Зеппелин»!

– Не буду, – я подумал о первом альбоме LZ.

– Отлично...

– Вика, что с тобой? Чего ты в больнице-то делаешь?

– Да, пустяки, женские дела. Выпускают послезавтра. Не вздыхай!

– Очень хорошо! Вздыхать не буду… И отчего такие дивные женщины достаются всяким Сашкам Наказыкиным?

– Кто бы говорил, – Вика вздохнула.

– Слава Богу, Васька – красавица, на тебя похожа. Не на этого…

– У Васьки ничего не может быть от Наказыкина, знаешь, ты просто какой-то природный идиот…

– За-и-ц, – закричала Васька, – специальный!..

– Догадываюсь. Ладно, нам с сокровищем зайца надо рисовать. Специального какого-то.

– Слышу, – сказала Вика и опять вздохнула, – иди уже...

Проволочные усы, бананы ушей, флажок хвостика – вполне узнаваемый заяц получился ровного чёрного цвета.

– А чего он такой… темненький?

Васька вздохнула – точно, как Вика:

– Он же африканский, что-непонятно-то? Из Африки же он! Негр!

– Ясно, африканский заяц-негр.

– Поэтому он весь такой и специальный! – подтвердила очевидное Васька.

После, с интересом рассмотрев пылающий цеппелин на обложке альбома, мы немного послушали «Лед Зеппелин».

– У тети болит живот! – нахмурившись, Васька оценила вокал.

Потом мы поспали. Затем пописали. Потом ещё слегка закусили. А к вечеру забрали у меня мое нечаянное сокровище. На прощание Васька меня поцеловала «поцелуйчиками». Поскольку Васька научилась считать до десяти, меня поцеловали двенадцать раз. Десять и ещё «два разика». Затем «в самый-самый последний разочек» меня превратили в «нормального» принца – все-таки! – и подарили африканского зайца. «Специального!»

Через пару дней мне позвонила Вика:

– У Васьки рот не закрывается, только о тебе и болтает, умеешь ты женщин обаять!

– Да уж, – пробормотал я, глядя на Васькиного зайца-негра.

…А грудку переваренную и рис этот омерзительный мы тогда выбросили, но это было уже совсем поздно вечером, когда Настя приехала…

(Восточное Дегунино, Дубнинская, 5 мая 2015 г.)