Ave Eva!

 

Ева, это тебе, дорогая.

 

Всё началось именно в этот день, когда Еве позвонила мама. Мама не изменила себе:

– Ева, ты в курсе, что тебе сегодня исполнилось тридцать пять лет?

Всю жизнь мама разговаривала с дочкой именно так – вопросами:

– Почему ты не доела кашу? Объясни мне?

– Отчего у тебя в четверти тройка по русскому языку? Ты что – из Китая?

– Для чего ты пошла учиться на парикмахера? Разве это профессия для серьезной девушки?

– Зачем ты назвала моего внука Артёмкой? И, прости меня, где его папа?!

Мама всю жизнь, не осознавая, считала Еву ответственной за её, мамину, жизнь.

– Да, мама, – Ева еле слышно вздохнула, – я знаю, сколько лет мне сегодня исполнилось…

В салоне красоты «Наш стиль вам», где работала Ева, ей подарили букет цветов и литровую бутылку дорогого японского шампуня. В обед был тихий, почти праздничный обед с тортом «Наполеон» в докучливом финале. За чаем Еву вяло и безуспешно пытались убедить в том, что «у тебя ещё все впереди, ты у нас красавица!» и предложили разместить свои фото в интернете, «можно в купальнике», и «мужики к тебе потянутся жадными руками!» «Делай как все», сказали Еве.

Этой же отчего-то бессонной ночью Ева «сделала как все», украсила персональную страницу своими фотографиями трехлетней давности, когда ещё у неё было «что-то вроде мужа».

Потом наступило утро, затем прошло несколько дней. Жизнь Евы шла своим чередом: салон-магазин-дом, Артёмка-мама, сломанный велосипед Артёмки, его учёба в школе, лекарства для мамы… Но тут наступил вечер пятницы.

Ева получила письмо по электронной почте. Писал ей некий Сергей Леонтович, фотограф. Сергей, сдержанно восхищаясь «светлой печалью вашего взгляда», приглашал Еву в Москву «на фотосессию». В письме была ссылка на работы Леонтовича. Ева, сгорая от любопытства, заглянула на сайт фотографа и… задохнулась от отчаяния – неправдоподобно красивые женщины в дивных нарядах и без смело и открыто смотрели на Еву – Marina, Anna, Florian…

На месте фотографии автора была изображена жадная растопыренная пятерня. Ева, думая о том, что ей никогда не стать Florian или хотя бы Anna, ответила истеричным «нет», и выключила компьютер. Сразу после этого она решила немного поплакать в постели, и эта идея отчасти успокоила Еву. Ночью ей снились красивые раздетые девушки, которые окружали высокого молодого фотографа. У одной из девушек в руках была книга Владимира Набокова «Машенька», и там, в своем сне Ева удивилась, странно, что не «Лолита».

Прошло ещё несколько дней, Ева мучительно заставляла себя забыть об этой истории: «Сто лет мне нужен этот Леонтович, а тем более, эта Москва!»

Ева наводила порядок на своём рабочем месте, и, вздрогнув от крика, выронила ножницы.

– Где она?!

Это был крик человека, ничего и никого не страшащегося. В дверях салона, нетерпеливо и капризно притоптывая ногами и азартно озираясь, стоял невысокий лысый мужчина лет пятидесяти. Густые остатки всклокоченных чёрных волос окружали его светящуюся лысину – Ева мгновенно вспомнила слово «нимб».

Незнакомец был в белой рубашке, в чёрных кожаных штанах и в остроносых ковбойских сапогах. В руках он небрежно держал охапку белых крупных роз. Никогда в жизни Ева не видела столько роз сразу. Мужчина, прицельно сощурив левый и выкатив правый розово-лиловый глаз, бесцеремонно оглядывал по очереди всех присутствующих в парикмахерской. Ноздри его вислого красноватого носа раздувались, это были ноздри азартного карточного игрока, хладнокровного охотника-убийцы, сладкого женского обольстителя – Ева тут же поняла это.

– Где?!

– Да кто? Кто вам нужен, мужчина?!

И вдруг взгляд незнакомца остановился на Еве, он замер, на мгновение окаменев лицом, затем улыбнулся, кивая сам себе, и с криком: «Я узнал тебя!» он… выплеснул в сторону Евы свои розы!

И Ева, усыпанная цветами, поняла, кто стоит перед ней.

Ветер перемен, мгновенным горячим вихрем, как от фена, пронеслось в голове, и тут же возникло холодное, обессиленное: «Всё зря». И затем нейтральное: «Будь, что будет».

Мягкому, но, одновременно, мощному натиску Сергея Леонтовича невозможно было противостоять. У Леонтовича не было проблем, – он все решал «мгновенно или чуть раньше». Через какое-то время Ева поняла, в отличие от неё, Сережа не боится жить.

Уговорили маму, приобрели билеты, купили Артёмке огромный радиоуправляемый вертолёт, отпросили Еву на три дня из парикмахерской, Леонтович поклялся – no porno, обсудили сумму гонорара – пять тысяч. Всё было быстро, легко, само собой. Ева и не знала, что в этом мире существуют мужчины, не имеющие проблем. Рядом с Леонтовичем, «отдаваясь его воле», она мгновенно почувствовала себя если не счастливой, то спокойной красавицей. Леонтович смотрел на Еву именно как на красавицу.

В Москву они ехали в СВ. Еве было совсем не страшно ехать вместе с Сережей Леонтовичем. Этот вряд ли посягнет, думала Ева, с некоторым мимолетным сожалением, и отчего те, кто может и, более того, – должен, никогда не посягают. А те, кто вызывают только отвращение и грусть посягают непрерывно? Как жаль, думала Ева, что это понимаешь в тридцать пять лет, имея на руках девятилетнего Артёмку…

Всю дорогу до Москвы Леонтович азартно разговаривал то по одному сотовому телефону, то по-другому. С русского Сережа переходил на французский, затем на английский. В голове Евы совершенно некстати возникла особенно неуместная сейчас фраза: «Do you speak English?»

Господи, отчего я не знаю английского? Почему я живу в Кургане? Зачем у меня нет мужа? Мама права, я – неудачница… И для чего я – неудачница?! Зачем?

Еве стало стыдно, как всякий раз ей было стыдно, сидя на кухне, перед укоризненной мамой.

Интересно, он женат? Конечно, он женат на молодой, привлекательной модели… Зачем ему я – обыкновенная, провинциальная парикмахерша?

Тут Ева вздрогнула…

А в самом деле – зачем?! Ну не «светлой же печалью моего взгляда» был он пленен?! А тогда – что?! Он говорил, какой-то конкурс – «Образ России», но Ева толком не поняла. С Леонтовичем всё было быстро и легко, он всё делал так – легко и быстро, и времени для понимания не оставалось.

Нет, это всё оттого, что я не хочу понимать. Просто хочу ехать с ним в Москву…

…В столице их встретила дежурно приветливая, ухоженная дама лет сорока.

– Галя!

– Ева! – Ева вдруг заволновалась, шутки кончились, «это Москва, детка».

На площади Казанского вокзала они погрузились в роскошный белый Mercedes с огромной наклейкой на лобовом стекле: Zaporojez. Московский юмор, поняла Ева, переведя слово «Zaporojez» на русский язык.

Присутствие за рулем этой самой Гали отчасти успокоило Еву. По дороге Галя и Серёжа что-то обсуждали вполголоса. «Её глаза», «конкурс», «её плечи», «возможная, и даже вероятная её грудь», «огромная конкуренция». В какой-то момент Ева с немым удивлением поняла – это про неё. Она удивилась вот так – онемев – второй раз в жизни. Впервые это с ней произошло в кабинете доктора, когда ей сказали, что она беременна.

– У Андрея сейчас никого нет, он в отъезде, – сообщил Сережа Еве о каком-то Андрее, – так что за тебя в этом смысле можно не беспокоиться…

– Андрей – это друг Сережи, – добавила Галя, – ты у него поживешь.

– Это он тебя нашёл, – заулыбался Сережа, – знай!

Ева кивнула, она не знала пока – благодарить ей этого неизвестного Андрея, или нет.

…Квартира была большая, из новых. Такие квартиры Ева видела только в иностранных каталогах и по телевизору.

Ей показали необъятную спальню с огромной ванной. Ванная на двоих, подумала с тоской Ева…

– Здесь и будешь жить, – сказал Леонтович, – располагайся! Сейчас придет наш бухгалтер с твоими бумажками.

Ева едва успела распаковать вещи, в двери позвонили. В квартире возник лысый, безгубый человек с немигающим мертвящим взглядом в отличном, застегнутом на все пуговицы похоронном костюме, в строгом траурном галстуке – бледный служащий с почти потусторонней фамилией Грабовски.

Стас Грабовски тихим, но внятным голосом стал объяснять Еве «содержательное наполнение договора». Упоминались малопонятные термины: «авторское право», «использование и трансляция сюжетов», «моделирование ситуаций». Ева, понимая отдельные слова, никак не могла уловить общий смысл.

– А вам и не надо, копейка в копейку, – сказал Грабовски, – это – выгодный для вас, ноль в ноль, договор. Теперь о главном, вы ведь уже обсудили с Леонтовичем ваш гонорар? Речь шла о пяти тысяч, верно?

Ева, вспомнив, сколько стоит новый велосипед для Артёмки, мысленно прибавила к пяти тысячам недостающие рубли и кивнула.

– Хватит… То есть, да – верно.

Пять тысяч, думала Ева, не очень-то это выгодно, московские их штучки…

– Отлично, – Грабовски передал ей одну из своих сияющих ручек, другой он указывал место. – Здесь подписываем. Здесь, где галочка. Здесь. На каждой странице. Отлично, ноль в ноль. Теперь второй, ваш экземпляр. Вот здесь забыли…

Аккуратно подстриженные и обработанные ногти Грабовски были покрыты бесцветным лаком…

Гей, неприязненно подумала Ева, вот она – Москва развратная.

– Здесь…

Подписывая договор Ева разделила пять тысяч рублей на три дня, и поняла, в парикмахерской у неё выходило меньше.

– Еда, транспорт, – бубнил Грабовски, поднимаясь с места, – грим лица, визаж, грим тела, стилист, костюмы, за наш, разумеется, копейка в копейку, счет. Пять тысяч – ваш чистый гонорар.

Ева хотела узнать, а что означают эти бесконечные «копейка в копейку» и «ноль в ноль»?

– Не обращайте внимания, – ответил на мысли Евы бухгалтер, – это наши финансовые присказки-поговорки.

И только когда Грабовски ушёл, Ева вдруг с ужасом вспомнила эти его слова: «грим тела»? А… что это?

Но подумать об этом она не успела, в квартире появились две одинаковые, как показалось Еве, улыбающиеся «молодые блондинки средних лет».

– Сделайте с ней все как надо, – сказал им Леонтович. – И быстро!

– Ок! Сделаем быстро, часов за пять.

– Я метнулся в студию, но, туда и обратно мгновенно! Чтобы всё успели!

Евой занимались весь день: ванная, чистка лица, маникюр и педикюр, стрижка и укладка. Ева интуитивно понимала – здесь безопасно, её не обманут, с ней здесь не поступят дурно, а возможно даже, поступят хорошо.

Кажется, уже был глубокий вечер, когда в дверь позвонили и Ева опять услышала улыбчивый голос Серёжи Леонтовича.

– Студия простаивает, – кричал Леонтович, – заканчивайте! Я не могу платить за порожняк такие деньги! Едем!

Еву поразило это, она не думала, что Сережа Леонтович способен выговаривать такие слова: «порожняк», «метнулся».

Мельком, на ходу, увидев в зеркале отражение какой-то красивой молодой девушки Ева не сразу поняла, что смотрит она на себя.

И они поехали сквозь уже ночную, блистательную и яркую Москву в студию Леонтовича. Две блондинки сели вместе с Евой на заднее сидение, от их беспрерывных разговоров у Евы разболелась голова, но ей неловко было сказать об этом.

– Что морщишься? – Леонтович, обернувшись, подмигнул Еве.

– Всё хорошо, – испуганно заверила его Ева.

– Смотри у меня! – Сережа угрожающе улыбнулся.

В огромной студии Ева тут же попала под яркие и жаркие потоки света, её поставили на фоне гигантской белой стены и…

– Начали!

Последующие три часа Ева провела, не очень веря в то, что всё это происходит с ней. Леонтович усаживал её в кресло и делал серию мгновенных фотографии. Затем Сережа усаживал её на высокий табурет, отбегал, ругался, обожая, хватал Еву за руки и за ноги, «располагая их не так как тебе удобно, а так, как мне надо!»  Потом Еву уложили на красный кожаный диван, и Сережа стал «ставить, твою мать, спину».

Еве беспрерывно поправляли грим и временами подносили запотевший бокал с ледяным шампанским, от которого ломило зубы. Ева пила, не чувствуя вкуса, сгорая от стыда и неловкости.

– Ещё серию – сказал Леонтович, – потом будем закусывать! Не заработали пока!

За эти часы Ева, с помощью двух блондинок, несколько раз меняла платья, костюмы, и бельё. Еве поправляли и меняли прическу и грим, ей тонировали плечи, руки и грудь...

В съемках Сергею помогал ассистент-режиссер, молодой парень по фамилии Гудошников. Если бы Ева знала слово, то поняла, Гудошников смотрел на нее с благоговением. Грабовски, Гудошников, думала Ева, какие странные московские фамилии…

– Ещё серию, – кричал Леонтович и затем, наклонившись, шептал ей на ушко, – ты моя самая хорошая. Обожаю тебя, потерпи ещё чуть-чуть! Дивная ты – четыре буквы – дура!

Ева очень устала, но она не могла возразить Серёже Леонтовичу ни жестом, ни словом, ни даже движением брови. Не понимая, Ева чувствовала, она принимает участие в создании чего-то красивого настоящего, более того – достойного...

Несмотря на мою голую грудь, повторяла Ева про себя, несмотря, несмотря!

– Ещё одну серию! – сказал Леонтович. – Переиначивая Михая Себастиана, скажу так: «Звезда по имени Ева в нашей безымянной галактике!»

Ева, всячески выказывая усталость, пожала блистательными обнаженными плечами, она не знала, кто такой Михай Себастиан...

Съемки закончились глубокой ночью, и Серёжа отвез Еву «домой», в дороге они молчали, Ева безучастно разглядывала ослепительную ночную Москву.

После душа, Ева позвонила в Курган, маме, передала привет уже спящему Артёмке и тут же легла в постель. Кроме ужасной усталости Ева испытывала нечто, напоминающее одновременно страх и удовольствие.

Перед сном она попыталась представить себе всё то, что происходило в этой необъятной, чужой постели. Какие бои шли тут? Какие столкновения характеров, сюжетов, образов и тел были здесь? Но вместо ожидаемого и волнующего Еве приснился огромный пустой торговый центр. По бесконечному залу, таясь, бесшумно шла босая девушка в алом платье с огромным сачком в руках. Под мышкой у девушки была зажата какая-то книга, и было решительно непонятно, что всё это означало? Что это была за девушка? Как её звали? И что за книга была у неё под мышкой?

И только под утро, в полусне, Ева разгадала все загадки – девушку звали Лолита, а книга была, конечно же «Машенька» Владимира Набокова. Пересечение любимых книг. А всё это вместе была охота на бабочек. Но почему именно в торговом центре? На мгновение Ева поняла это, но тут же, не разочаровавшись, забыла…

Утром её разбудила Галя. Они молча, торопливо позавтракали, и сладкие пытки в студии Серёжи Леонтовича продолжились… Ева уже не стеснялась своих голых ног, голых плеч и всего остального голого. В какой-то момент она поняла, может быть впервые в жизни, что она действительно красива, и в этот момент Еве стало всё равно.

Многочасовые съемки со сменой костюмов, грима, париков и антуража, длились три дня… Особенно Еве понравилось короткое, облегающее платье, это алое платье напомнило ей сон с Лолитой…

Странные, беспамятные сны, подъем, душ, завтрак, поездка в студию, макияж, наряд, свет, сессия. Бокал шампанского, ломтик сыра и ветчины, стакан воды, макияж, сессия. Чуть-чуть виски, макияж, сессия. Легкий обед, макияж, новый костюм или без, сессия, яблоко и стакан воды, сессия. Поездка по ночной Москве, душ, звонок маме, сон, блаженный сон без сновидений – Еве не снилась даже Машенька с сачком для бабочек.

Ева поняла, что всё закончилось только в персональном купе СВ – Сережа купил для неё оба места. На соседнем диване располагалась огромная плетёная корзина с белыми крупными розами, рядом присоседились пакеты с деликатесной едой и коробка с её любимым алым платьем – подарок от Леонтовича. Здесь же лежала книга Владимира Набокова «Машенька» и огромный фолиант с надписью: Eva, Portfolio.

– Твои фотосессии и экземпляр договора…

Сережа поцеловал её в щеку, затем в губы…

– Это тебе, ангел мой, – Сережа передал Еве незапечатанный конверт, – твой гонорар.

Ева молча кивнула, говорить она не могла. В дверях Леонтович обернулся и серьёзно улыбнулся:

– Ave Eva!

Сережа произнес эти зеркальные слова и ушёл.

И Ева опять, уже в который раз, стала одинокой. Сережа ушёл так, как будто его никогда не было в жизни Евы. Купе наполнял солнечный осенний свет. Неуместно прекрасно пахли розы. За окном был вокзал: звуки железной дороги, приглушенный гомон пассажиров, неторопливые сообщения о поездах – временный уют купе в постоянной неустроенности жизни. Впереди был Курган и вроде бы обыкновенная, но уже и чуть иная жизнь. И нужно было проживать каждую минуту этой обыкновенности, задавливая всё «иное».

Ева бездумно открыла конверт, на её ладошку выпали яркие, сиреневые купюры – десять банкнот по пятьсот евро.

А где же мои пять тысяч, подумала Ева и заплакала.

Поезд тронулся…

(Москва – Курган – Москва, 17 сентября 2011, 3 января 2015 гг.)

842, или Снега Медео.

Саулемай.

 

Своей вертикальной струнной стройностью деревья скрепляли ломкую горизонтальную линию гор. Сосны? Пихты? Ели? Будучи городским жителем, Андрей не знал названия зеленоватых и голубых деревьев. Кажется, он что-то слышал о елях из Тянь-Шаня, что высадили в окрестностях Медео. Еще вспомнилось выражение из «пиратских» романов детства: «мачтовые сосны». Андрей как будто услышал скрип сосен, который навевал летучие голландские воспоминания о море, соленом ветре, сундуках с золотом и натянутых ветром белых парусах. Сквозь ровные паруса облаков расплывчато просвечивало лимонное солнце марта. Метеорологические службы обещали нечто абстрактное и поэтичное: «К вечеру ожидаются кратковременные снежные осадки».

Ели и сосны выстроились лесенками так тесно, что казалось, в предчувствии сильного снегопада или селя, они подбадривали друг друга, изо всех сил цепляясь за горные склоны. Деревья как люди, догадываются о смерти, о том, чего не может быть, но что как будто бы происходит. Оттого, как и люди, деревья держатся за жизнь как могут.

Мягко притормаживая, водитель идеально вписывал огромный как океанский лайнер, раздувшийся от спеси автобус в повороты серпантина, затем, при выходе на прямую, плавно прибавлял газ. Мастерский артистизм шофера, сосредоточенно улыбчивого молодого казаха, рождал обманчивое чувство защищенности. Пассажиры тихо переговаривались между собой, сзади сдержанно смеялись.

Андрей вложил старательно очиненный карандаш в белизну нетронутых страниц и закрыл тетрадь. Между карандашом и бумагой не случилось ни разврата, ни хотя бы любви.

Саулемай молчала, вымучивая предстоящий разговор, правда, однажды она улыбнулась про себя, он уловил это мгновение по её легкому, спокойному выдоху. Андрей стал злиться. Не беда, что за время пути они ни о чем не поговорили, не беда, что он так ничего и не записал, беда в том, что он ничего не придумал, а, между тем, задание по диалогам надо было выполнить. Ничего, все придумается само собой, сегодня, перед сном, именно такой опыт Андрей обрел в последнее время. И наутро, после просветления неба, нужно будет все вдумчиво подотчетно записать, как будто под отчетливую диктовку. Свои материалы для газеты «Вечерняя Алма-Ата» Андрей готовил именно так, процесс перестал быть мучительным и главный редактор хвалил его колонки, это радовало.

Они подъезжали, за финальным поворотом возникло мгновенное впечатление: Медео, противоселевая плотина, кафе, деревья, облака, матовое солнце, горы. На конечной остановке водитель плавно затормозил автобус, заглушил двигатель, с «пневматическим» шипящим звуком раскрылись двери. Не глядя друг на друга, Андрей и Саулемай замерли, в ожидании, затем последними вышли из салона. У автобуса неприятно пахло смесью бензина и талого снега.

– Кофе? «Сова espresso бар» или «Aloha»? Или сразу идем на плотину?

– Ты мужчина, ты решай. И, пожалуйста, не злись.

– Я хочу решить так, как хочешь ты, – Андрей подумал: «Нам уже не надо разговаривать, мы все понимаем без слов», и затем: «Молчаливое предательство еще страшнее».

– Я хочу кофе, – она думала совсем не о кофе, Андрей понял это.

– Тогда «Сова».

– Там дешевле?

Он не ответил. В кафе они заняли пустой столик у окна. Со «снежным шуршанием», Андрей помог Саулемай снять куртку, разделся сам, затем достал из тетради карандаш и коротким и резким движением сломал о стол грифель. Саулемай с мгновенным ужасом посмотрела на Андрея, как будто он свернул шею живому голубю.

– Не будет соблазна записывать, – морщась, пояснил Андрей.

– Ты не сможешь не думать.

– Это другое.

– У меня есть шариковая ручка, я же учитель, помни.

Андрей кивнул и спрятал в карман сохранившую девственность тетрадь и временно обезглавленный карандаш. К ним подошла неуклюжая своей юностью, смешно стеснительная официантка. Они заказали кофе. «Что толку думать, если не можешь записывать?» Андрей не знал, как пойдет диалог его героев. Вся надежда на предутреннюю ночь. Как именно он скажет ей о своем отъезде? Что ответит она? И что она подумает? И сможет ли он прочитать ее мысли? Как сообщить ей о Москве? Это, как признаться в измене. «Я уезжаю» – «А как же мы? А я? Ты вернешься?» Он подумал: «Не знаю», но сказал другое:

– Не люблю использовать шариковые ручки.

Он подумал вычурное, тускло-фальшивое, что-то вроде: «Как противостоять обойме беспраздничных дней, серых одинаковых и тяжелых, как свинцовые пули?»

– О, да! Ты как Эрнест Хемингуэй, – она произнесла эти слова с воздушным воодушевлением, но затем интонацией и вздохом упала в непреодолимое, – и как все это будет? Русский с паспортом Казахстана? Ты будешь снимать квартиру? Это же дорого. Придется и учиться, и работать. Гражданство, вид на жительство, виза, регистрация, деньги, у меня голова идет кругом… 

– Я попытаюсь, – он не знал, что будет дальше. И она не знала. И никто не знал. Это уже не развлекает даже Бога.

– Когда ты закончишь курсы, тебе будет за тридцать, а мне около.

– Я еду и поэтому.

– Но ты вернешься? – безнадежно спросила Саулемай, даже не прося ответа.

«Не знаю».

Им принесли кофе, сахар и сливки в игрушечном сливочнике. С застывшей улыбкой будущего серийного убийцы, в кафе вошел их водитель, он купил большую кружку кофе. Возвращаясь к своему автобусу, водитель отпил на ходу. Даже со стороны было видно, спокойный шофер приземленно и практично счастлив.

– Посмотрим.

– Не лги ни себе, ни мне, в Казахстане, как и в России, не снимают кино, кино снимают в стране под названием Москва.

– И все-то ты знаешь.

– И потом, – Саулемай не смотрела на него, – с чего ты решил, что сможешь писать сценарии? Журналист и сценарист – разные ремесла.

– У меня нет другого выхода, – он подумал: «Только разломав жизнь, можно понять, есть ли внутри судьба».

Нет, все будет иначе. Он уедет в Москву, там он рано или поздно, но встретит её, свою новую девушку. Пока это не будет изменой. Они будут просто «общаться», но закончится все именно изменой. Андрей ничего не скажет Саулемай, затем это повторится. Да и в самом деле, кто я такая? Учительница младших классов и все мое имущество – койко-место в общежитии, а он журналист в «Вечерней Алма-Ате», который смог поступить на Высшие курсы режиссеров и сценаристов. А куда деть их общие пять лет? Сказать ему об этом? Но он все знает и без меня. И он мужчина, он уже решил. Он решил уехать, а со мной – «как получится».

Она отодвинула чашку с кофе и вздохнула. Что толку пить кофе, не чувствуя вкуса?

– Не вздыхай, все будет хорошо, – он подумал: «Пять лет назад Саулемай поразила меня своим сходством с молодой Анук Эме. Блестящие глаза, обморочной черноты, её женственный жест, поправляющий волосы, как в картине "Мужчина и женщина", её подвижные губы, – подлинная копия».

– Так всегда говорят в безнадежной ситуации, – Саулемай выговорила это с тоской, – чтобы хоть что-то сказать. Как по мне, так лучше промолчать.

Андрей промолчал: «Именно».

– Наша с тобой ситуации не безнадежная. Я сниму квартиру, и ты приедешь ко мне.

– У меня в Каскелене родители, куда они без меня? Да и у тебя немолодая одинокая мать, ты… – «ты об этом подумал?», Саулемай не договорила эти слова. Мать Андрея была последней надеждой.

Глубоко вздохнув и задержав дыхание, темнея, превращаясь в тучи, облака вобрали тяжелый холод. День преждевременно стал тревожным вечером.

– Я думала, мы поженимся, – тихо продолжила Саулемай, Андрей сделал вид, что смотрит на снег, возникший за окном.

Снег, как смерть, как любовь, как сон, вот его нет, а вот ты уже спишь мертвым влюбленным. Кто видел, как на землю падает первая снежинка? Не зная подробностей, Андрей интуитивно понимал, снег в горах – это не к добру. Он несколько раз видел снегопад в горах, но никогда не мог определить его начало. Андрей не думал о матери, мать – это прошлое, а он думал о будущем, о Москве. Москва представлялась в виде авиационного черного ящика, который открываешь после крушения, что было впереди, и узнаешь окончательные, роковые разгадки смерти и жизни.

– Что-нибудь придумаем, – на самом деле он не знал, хочет ли он, чтобы Саулемай приехала к нему в Москву.

– Еще одна пустая фраза, она означает: «Ничего».

Он видел, как водитель, точно маневрируя, развернул автобус, готовясь вернуться в город. Наблюдать за работой шофера было одно удовольствие.

Снег повалил гуще, Андрею показалось, он услышал гул в горах. Кажется, поход на плотину сделался бессмысленным. За всю свою жизнь в родной Алма-Ате, он так и не удосужился узнать, сколько ступенек у плотины Медео? Восемьсот? Тысяча? Хотелось честно понять на практике, не заглядывая в энциклопедии, но, поднимаясь множество раз на плотину и каждый раз считая, он каждый раз сбивался со счета.

Саулемай нервно усмехнулась:

– Кажется, мы приехали на Медео как снобы, выпить по чашке кофе?

«И поговорить».

– Ты читаешь мои мысли.

– Хочешь вернуться? Я продолжаю читать твои мысли.

– Вероятно, нам придется, – он кивнул на окно, – сплошной снег.

– А по прогнозам обещали небольшой снежок. И не сейчас, а ближе к вечеру…

Он подумал: «И прогнозам не верь».

Саулемай закусила губу и отвернулась к окну. Отлично, когда столик у окна, в любой момент можно сделать вид, что смотришь в окно. Саулемай уже видела эту картину, она одна едет на Медео. Андрей уедет в Москву, он уедет насовсем, он никогда не вернется, если надо, он бросит и мать, и ее, Саулемай. Все в жизни происходит именно так, навсегда. И она приедет в это их кафе одна. В ее жизни будет ее школа, ее малыши-коротыши-первоклашки, ее общежитие, пока еще крепкие, но уже пожилые родители, и больше ничего, – «и это будет всё, и это будет вечно». Какое-то время она будет ждать его, потом все закончится. Жизнь оборвется именно так.

Это было унизительно, но Саулемай захотелось заплакать. Андрей похолодел. «А вдруг она права, и мне не привидятся мои сценарные диалоги?» Он смог отогнать эту мысль, подозвал юную официантку, расплатился за кофе. Они вышли из «Совы», застегнули куртки, надели капюшоны. Дрожащими пальцами Саулемай цепко взяла Андрея за руку.

Погаснут звезды, закончится время, исчезнет всё, а они с Саулемай так и будут сидеть друг напротив друга в этом кафе, и будет Медео, ели и сосны, снегопад, горы, облака, плотина и лимонное южное солнце марта. Мысль была настолько гипнотической и сильной, что Андрей, похлопав себя по карманам куртки, открыл дверь и заглянул в кафе.

– Что-то забыл? – Тон у Саулемай был шаткий, пограничный, готовый сорваться или в крик во время шторма, или в температурный любовный шепот.

– Показалось, – плотным, но легким как снег безразличием он укрыл потрясение от увиденного, – так плотина или автобус?

– Ты мужчина, ты решай.

Снег шел хоть и проглядной, но стеной. Хлопья были такими прекрасными в своей инфернальной бесшумности, что казалось, они сыплются из потустороннего мира.

Он понял, чему про себя улыбнулась Саулемай, там, в автобусе…

– Я хочу решить так, как хочешь ты.

…она вспомнила их первый поцелуй, первая снежинка пустого снегопада.

– Я хочу, чтобы ты остался, – Саулемай подумала о том, что у нее, может быть, еще есть шанс, пока они будут карабкаться по этим чертовым ступеням.

Понимая, о чем она думает, он задавил истерику, сильнее, до боли сжимая её руку, и, прищурив глаза, двинулся сквозь невесомый снег в сторону плотины. Надо сосчитать ступени, возвращаться в город сейчас было бы нелепо. Андрей подумал: «В последний раз», но сказал другое:

– Мы должны сделать хотя бы это.

(Март 1988, Медео – апрель 2020, «Гин-Но Таки», Верхние Лихоборы)

Чужие девушки.

(закладка, выпавшая из старого курортного романа)

Живешь с девушкой четыре дня, а на пятый приезжает ее муж, а тебе улетать только послезавтра. И вы сидите в кафе, смотрите на пляж и на закат, пьете чай со льдом и как актеры произносите по очереди чужие бессмысленные слова. Главное в этой ситуации все делать лицемерно искренне. Убедительно улыбнуться, крепко пожать ему руку, «поддержать разговор», и думать при этом: «Боже мой!»

Потом она прольет свой чай, и вы будете докучливо помогать хорошенькой официантке вытирать стол, и закажете новый чай, и «продолжите знакомство» – болезненный и непонятный её каприз. Наконец, мизансцена закончится, и они уйдут, оставив марево кошмара. А ты будешь сидеть в этом жарком мареве, слушать неразборчивую музыку, что магнитофонно играет в кафе, наблюдать за детьми и людьми на пляже и думать о Насте и о Виктории, о Москве и о том, почему именно тебя выбрала такая нелепая жизнь. Это пройдет, надо только затаиться и переждать, а сейчас и до самолета ничего не поможет.

– Обсчитайте меня.

– Может быть, еще что-то желаете?

Замерев, официантка бесшумно положила на стол счет. Злобно завыл пляжный ребенок, судя по басу – девочка, папа тут же стал подобострастно утешать дочь. Солнце село за горизонт, но музыка продолжала назойливо звучать, рассчитывая на вечность батареек…

– Нет, прелесть моя, на сегодня мне достаточно.

(Москва – Одесса, Аркадия – Москва, август 2005, июнь 2019)

Дождливые сны Буэнос-Айреса.

Шелест дождя так завораживал, что он решил проснуться. Подумалось в полудреме, предрассветное время, ноябрьское начало лета – отличная заставка рассказа…

Он открыл балконную дверь номера, и тёплая дождевая взвесь смешалась с прохладой кондиционера. Слушая дождь, он вернулся в кровать и завернулся в простыню.

Под такой дождь хорошо, не замечая, засыпать вновь и при этом необременительно думать о чем-то приятном. Спать наяву и видеть во сне, счастливо не запоминая, ответы на все вопросы, что может быть лучше?

Сегодня был уже второй вторник, как он поселился в этом отеле и он, наконец, решил записывать свои впечатления, помня строчку, что пришла в голову накануне: «В твоих рассказах всё по-настоящему, не как в жизни, так и пиши».

Заснуть не получалось, вместо этого он, неженатый двоеженец, вспомнил девушку по имени Лаура, девушку «имени Петрарки» с аурой той Лауры – так ему хотелось думать. Затем некстати – бывшие всегда некстати – вспомнились его московские жены, его «единственные любови». Воспоминания были как стоп-кадры старого кино, они не развивались в сюжеты и не причиняли боли, за один только этот дар он был благодарен городу Добрых Ветров...

Позавчера его познакомили с управляющим отеля – очки серого «дыма», влажная безвольная ладонь пожилого ребёнка, странно, скошено крашеные усы – через минуту он не помнил, как выглядел этот мужчина, сколько ему было лет и как его звали. Подумалось так: «Управляющий был из тех, кто ложился спать в солнцезащитных очках». Он забыл записать это в блокнот. Записал другое: «Умер в жизнь, живи в смерти сиротой»

За неделю жизни в отеле он интуитивно составил свой распорядок дня, завтракая в полдень в пустующем ресторане, обедая в привычном одиночестве там же, около пяти вечера. В этом небольшом отеле его звали «странный русский писатель» – он всюду ходил с блокнотом Moleskin и вечно старым и модным пером Parker.

Он гулял по соседним с отелем направлениям, выбирая улицы по музыкальности их названий, не углубляясь пока в город, зная по опыту, взаимная любовь придет сама.

В двух шагах от отеля он обнаружил открытое кафе, уютное запахами молотых кофейных зерен, корицы и углей.

По вечерам он пил здесь кофе, сидя под плотно полотняными, вибрирующими на ветру навесами-тентами. Однажды он увидел, как по туго натянутому навесу, мягко ступая, обозначая ямки исчезающих следов, осторожно прошла кошка. Дойдя до обрывающегося края, кошка замерла на секунду, затем сильно оттолкнувшись, бесшумным фантомом исчезла в темноте…

Кофе ему приносила «девушка Петрарки», молодая мулатка Лаура – изумрудные глаза, откровенно смущенная улыбка, вьющиеся черные волосы до ровных плеч пловчихи – в ней ощущалась сдержанная темная сила, на многое способная и, как ему показалось, согласная.

На груди Лауры, приземлившись на мелкую цепочку белого металла, жила серебряная стрекоза в форме крестика. Подумалось о неярком, в сравнении с коллекцией бабочек, собрании стрекоз, затем это: «Малиновые губы с привкусом оливок». Добавить ли к малиновым губам слово «искусанные»? Вероятно, позже…

«Аура Лауры» – хорошее название для плохого рассказа. Он записал эти слова при их знакомстве. И следом: «Все тяжкие лёгкого флирта» – черновая строчка белого стиха.

Лаура наклонялась, выгибая гибкую спину, и он видел в трепетном разрезе блузки её грудь и серебряную стрекозу-крестик. В эти острые мгновения он думал о том, что, кроме прочего, любовь – это когда и как женщина ставит перед тобой чашку кофе...

Кофе был отменно крепкий, правильно сваренный, здесь его подавали в почти игрушечных белоснежных чашечках с толстыми стенками-краями. Пить кофе из таких чашечек было особенно вкусно. Он пил – с перерывом на размышления и на записи – три чашки, каждый раз находя взглядом и подзывая улыбкой Лауру. Через два дня она знала наизусть, что нужно этому «странному русскому писателю», а он знал наизусть «официальные» части её груди, сокрытое же пока не вызывало привычного волнующего интереса натуралиста-исследователя – незнакомый город был притягательнее и ему не хотелось сейчас примешивать к этим отношениям кого-то третьего.

…Он повернулся на бок, глядя на марлевое марево моросящего дождя за рассветными окнами номера, подумал о том, что всё же надо заснуть...

Дождь начался вчера, поздно вечером, когда он сидел в своем кафе. Рядом, на перекрестке, в неслышном напряжении беседовала юная пара – загорелая она и бледный он. Угловатыми жестами юноша напоминал неопытного дирижера. Сдерживая истерику, не желая подчиняться, девушка беспрерывно поправляла рыжую челку. Не уступая, молодые люди хладнокровно смотрели друг другу в глаза.

Оценив её загар, он почему-то подумал о том, что загорала девушка голой и явно не с этим парнем. Вслед подумалось, песок на пляже – это точки и многоточия всех предложений мира…

Когда начался дождь, девушка торопливо достала из необъятных недр небольшой сумочки складной зонт, молодой человек нервно перехватил зонт и с третьей попытки раскрыл капризный алый купол. Он и она придвинулись друг к другу, но не стали ближе…

Он записал эту фразу в свой блокнот. Затем зачеркнул строчку: «Ленивые линии ливня».

Молодые люди отчего-то не пошли под тенты кафе, видимо, им было важно стоять вот так, в близком отдалении друг от друга, прочно отгороженными от ненастного ветряно-ветреного мира ненадежным дамским зонтом – всё здесь было дождливо лживо…

Несколько капель дождя попали на раскрытые страницы блокнота и слова «…но не стали ближе…» слезно расплылись бледнеющими чернилами. Остались только: «Он и она придвинулись друг к другу…» Может быть у них… у него… есть шанс?

Пахло дождем, ожиданиями, кофе, влажной бумагой, надеждами.

Блаженно ни о чем не думалось…

Молодой человек, передав зонт девушке, достал сигареты, спички, закурил, и в заторможенном спокойствии, как на эшафот, мужественно шагнул в ночной уже дождь, всё было решено окончательно – шанса не было. Девушка, с облегчением замерев, даже не посмотрела парню вслед.

Кофе, дождь, ночь, это и его собственное расставание, словом, всё, включая записанные строчки, было настоящим…

Он стряхнул акварельные разводы чернильного дождя со страниц и, заканчивая историю, закрыл блокнот.

Став частью города, влюбив его в себя, я обязательно напишу об этой улице, и об этой мимолетной драме на перекрестке, я напишу о кошке, что гуляла сама по себе по полотняному навесу кафе, напишу об усах и очках Аугусто Пиночета управляющего отелем, я напишу о неисследованной пока ещё утренней улыбке Лауры, о серебряной стрекозе, что счастливо живет на пикантной границе её волнующих холмов…

Надо продлять визу и спасаться здесь: надо пить вечный ночной кофе в застывшем времени, где всё окончательно решено; надо писать путеводные очерки чутким четким почерком, обналичивать гонорарные чеки от издательства, превращая заметные заметки в таинственные главы; надо закрутить роман с этим городом, и тогда, возможно, иллюзорная игра станет реальной жизнью – именно в этот момент, когда в дождливой тьме погасла сигарета молодого человека, он понял, что спит…

(Москва – Буэнос-Айрес – Москва, 3-10 ноября 2015 г.)