Палыч наповал.

Давали модно и на выбор: «Нет. Чайка. Занято, или Че? Чайка? Открыто». (Или что-то в этом роде)

В первом действии, радуя мужскую часть аудитории, еще не старая Ирина Николаевна Аркадина, сотрясаясь, вприпрыжку ходила по самому краю сцены в условном факультативном купальнике. Аркадина без устали поправляла правую грудь и обагренную вишневым соком бинтовую повязку на левом бедре. Позже, скандально с треском разорвав, Ирина Николаевна хитроумно переместила эту повязку на незадачливую голову Треплева.

Треплев, забывая и путая свои и партнерские реплики, заложив подбородок за воротник, невнятно изображал нервность, которая позволяла ему мучительно вспоминать слова роли. В интонациях изнуренного этой работой Треплева отчетливо виделось: «Зачем вы меня обижаете?» Затем: «Оставьте меня». И наконец: «Я брат твой!» Понимая, публика братски прощала.

Как будто бы предвосхитительно беременная Заречная, молча, а потому докучливо представляла монолог по поводу «львов, орлов и куропаток». Зрители, оглядываясь и вскидываясь, невпопад всхлопывали. В робких хлопках чувствовалось недоумение с одной стороны и подбадривающее немое «а вслух?» с другой.

Пугая несмелых, модный беллетрист Тригорин решительно, но неумело размахивал тупым топором начинающего палача. Середина зала, ожидая, болезненно вглядывалась в тусклое топорное лезвие. В руках у Треплева, напротив, был утонченный полемичный лук и колченогие стрелы.

Сорин в тюбетейке зигзагами перебегал по сцене напуганным зайцем, обремененный гремящим деревянным самокатом и стопкой собрания одинаковых сочинений Николая Коляды. Время от времени шаркая ножкой, Сорин сосредоточенно демонстрировал залу коричневые обложки, затем разбрасывал книги как зерна на вероятно не совсем еще вспаханное просветительское поле.

Под шквал облегченных аплодисментов, на поклоне, размахивая лассо, режиссер спектакля, светоотражающе сияя левым бортом фанерного пиджака, угрожающе и непонятно спел «Ямщик, не гони мустангов!», сплясав при этом ногами нечто совсем иное. Смешавшаяся в доме театра искрометность находок била наотмашь. Вставая со своих мест, наделав много шума из всего, зрители были почти счастливы…

Постскриптумно загремев, самокат Сорина упал в пустынную оркестровую яму, хамски сметая интеллигентные пюпитры. Погасший свет люстры закончил время.

Господи, спаси и сохрани провинциальный русский театр, особенно в столицах.

Две-три вещи несовместные…

(спектакль жизни нараспашку)

С «известным театральным режиссером и драматургом» NN случилось невероятное – от него неожиданно ушла жена. (Обычно было наоборот.) Как водится, всё произошло на глазах у полуинтеллигентной, артистической общественности, покрытой зеленоватым налетом богемности. В цирковой атмосфере театра тут же возникли прямолинейные кривотолки и перепроверенные слухи...

А между тем, заиндевев от перспектив блистательного сюжета – она от меня – NN незамедлительно уехал на дачу и, обливаясь азартными слезами коньяка и кофе, перебивая сам себя, лихорадочно сочинил пьесу, посвященную вероломно прерванным отношениям с женой. Человек не просто может быть брошенным женой, он может быть брошенным женой внезапно!

Актеры наследственного театра NN с горячечным энтузиазмом споро кинулись репетировать диалоги, ссорясь, споря, о соотношении подлинных и придуманных поворотов этой истории. Наиболее бесстрашные актрисы с наглой деликатностью напоминали автору «как всё было на самом деле», напирая на «правду искусства и ложь жизни». Автор, удовлетворенно хмурясь, делал каракулевые пометки в тексте. Все, включая мужа главного бухгалтера театра, предвидели феноменальный успех «спектакля нараспашку».

Спустя месяц, вдруг осознав «дело рукозадости своей», бывшая жена NN стала всюду намекать на то, что в случае, если спектакль «загремит», она «возможно, вернется к NN». В ответ NN стал, всюду намекая, возглашать тезис, о том, что «теперь он такой, каким видел себя только в мечтах – свободным гением. Ибо подлинный гений всегда одинок. Потому что гений и любовь – две вещи несовместные». Бывшая жена NN, туманно намекая, ответила в том смысле, что «твой разврат и моя любовь – три вещи несовместные!» По этому поводу окружающие, недоумевая, стали гадать, либо бывшая жена NN плохо знакома со счетом, либо она знает то, чего не знает затаившая дыхание общественность. Последнее обстоятельство вызвало обидное ощущение хамской недоговоренности всех героев разводной истории.

Наконец, в призрачный фантомный диалог намеков ожидаемо вступила актриса BB, получившая в новой пьесе роль бывшей жены NN. (Знатоки усмотрели в этом дурной для ВВ знак – бывшая!) С публичной откровенностью обнародованной любовницы, BB стала всюду намекать на то, что «через секунду после премьеры, на поклоне NN сделает ей предложение руки и сердца. Оно конечно, любовь и гений вещи несовместные, но никто не отменял две другие, разумно совместные истории, а именно – брак и постель». В этом выступлении общественность поразила дьявольская точность, а значит и убедительная правдивость одной хронометрической детали – «через секунду».

Бывшая жена NN, намекая, мгновенно оповестила «театр и мир», что в случае «этого секундного развития событий» она «убьет их всех обоих». По театру извилисто поползли новые убийственные слухи о наличии у бывшей жены NN немецкого охотничьего ружья Sauer – два вертикальных ствола. Знатоки утверждали – для убедительности Sauer должен выстрелить дуплетом не в финальном акте, а непосредственно после спектакля, «на поклоне», и это, несомненно, будет новым словом в мировой сценографии. А теперь ваше слово, господин Sauer!

Сам NN очень кстати должен был играть в своей пьесе пустяковую роль человека, проведшего жизнь в ожидании, профессионально мятущегося режиссера самодеятельного театра «Тайная Советница», созданного женственными силами линейного отдела полиции с запредельным номером 999-666.

Не понимая, где Бог, а где явь, путаясь в с-ложной правде вымысла, все с напряжением вглядывались в зеркальные судьбы героев предстоящего спектакля. Знатоки же с восторгом и ужасом неторопливо прикидывали варианты развития событий, предвкушая сокрушительные последствия «через секунду» после премьеры, когда, собственно, всё настоящее и начнется...

(Март, спрятать чернила и улыбнуться, 2016 г.)