Палыч наповал.

Давали модно и на выбор: «Нет. Чайка. Занято, или Че? Чайка? Открыто». (Или что-то в этом роде)

В первом действии, радуя мужскую часть аудитории, еще не старая Ирина Николаевна Аркадина, сотрясаясь, вприпрыжку ходила по самому краю сцены в условном факультативном купальнике. Аркадина без устали поправляла правую грудь и обагренную вишневым соком бинтовую повязку на левом бедре. Позже, скандально с треском разорвав, Ирина Николаевна хитроумно переместила эту повязку на незадачливую голову Треплева.

Треплев, забывая и путая свои и партнерские реплики, заложив подбородок за воротник, невнятно изображал нервность, которая позволяла ему мучительно вспоминать слова роли. В интонациях изнуренного этой работой Треплева отчетливо виделось: «Зачем вы меня обижаете?» Затем: «Оставьте меня». И наконец: «Я брат твой!» Понимая, публика братски прощала.

Как будто бы предвосхитительно беременная Заречная, молча, а потому докучливо представляла монолог по поводу «львов, орлов и куропаток». Зрители, оглядываясь и вскидываясь, невпопад всхлопывали. В робких хлопках чувствовалось недоумение с одной стороны и подбадривающее немое «а вслух?» с другой.

Пугая несмелых, модный беллетрист Тригорин решительно, но неумело размахивал тупым топором начинающего палача. Середина зала, ожидая, болезненно вглядывалась в тусклое топорное лезвие. В руках у Треплева, напротив, был утонченный полемичный лук и колченогие стрелы.

Сорин в тюбетейке зигзагами перебегал по сцене напуганным зайцем, обремененный гремящим деревянным самокатом и стопкой собрания одинаковых сочинений Николая Коляды. Время от времени шаркая ножкой, Сорин сосредоточенно демонстрировал залу коричневые обложки, затем разбрасывал книги как зерна на вероятно не совсем еще вспаханное просветительское поле.

Под шквал облегченных аплодисментов, на поклоне, размахивая лассо, режиссер спектакля, светоотражающе сияя левым бортом фанерного пиджака, угрожающе и непонятно спел «Ямщик, не гони мустангов!», сплясав при этом ногами нечто совсем иное. Смешавшаяся в доме театра искрометность находок била наотмашь. Вставая со своих мест, наделав много шума из всего, зрители были почти счастливы…

Постскриптумно загремев, самокат Сорина упал в пустынную оркестровую яму, хамски сметая интеллигентные пюпитры. Погасший свет люстры закончил время.

Господи, спаси и сохрани провинциальный русский театр, особенно в столицах.

Две-три вещи несовместные…

(спектакль жизни нараспашку)

С «известным театральным режиссером и драматургом» NN случилось невероятное – от него неожиданно ушла жена. (Обычно было наоборот.) Как водится, всё произошло на глазах у полуинтеллигентной, артистической общественности, покрытой зеленоватым налетом богемности. В цирковой атмосфере театра тут же возникли прямолинейные кривотолки и перепроверенные слухи...

А между тем, заиндевев от перспектив блистательного сюжета – она от меня – NN незамедлительно уехал на дачу и, обливаясь азартными слезами коньяка и кофе, перебивая сам себя, лихорадочно сочинил пьесу, посвященную вероломно прерванным отношениям с женой. Человек не просто может быть брошенным женой, он может быть брошенным женой внезапно!

Актеры наследственного театра NN с горячечным энтузиазмом споро кинулись репетировать диалоги, ссорясь, споря, о соотношении подлинных и придуманных поворотов этой истории. Наиболее бесстрашные актрисы с наглой деликатностью напоминали автору «как всё было на самом деле», напирая на «правду искусства и ложь жизни». Автор, удовлетворенно хмурясь, делал каракулевые пометки в тексте. Все, включая мужа главного бухгалтера театра, предвидели феноменальный успех «спектакля нараспашку».

Спустя месяц, вдруг осознав «дело рукозадости своей», бывшая жена NN стала всюду намекать на то, что в случае, если спектакль «загремит», она «возможно, вернется к NN». В ответ NN стал, всюду намекая, возглашать тезис, о том, что «теперь он такой, каким видел себя только в мечтах – свободным гением. Ибо подлинный гений всегда одинок. Потому что гений и любовь – две вещи несовместные». Бывшая жена NN, туманно намекая, ответила в том смысле, что «твой разврат и моя любовь – три вещи несовместные!» По этому поводу окружающие, недоумевая, стали гадать, либо бывшая жена NN плохо знакома со счетом, либо она знает то, чего не знает затаившая дыхание общественность. Последнее обстоятельство вызвало обидное ощущение хамской недоговоренности всех героев разводной истории.

Наконец, в призрачный фантомный диалог намеков ожидаемо вступила актриса BB, получившая в новой пьесе роль бывшей жены NN. (Знатоки усмотрели в этом дурной для ВВ знак – бывшая!) С публичной откровенностью обнародованной любовницы, BB стала всюду намекать на то, что «через секунду после премьеры, на поклоне NN сделает ей предложение руки и сердца. Оно конечно, любовь и гений вещи несовместные, но никто не отменял две другие, разумно совместные истории, а именно – брак и постель». В этом выступлении общественность поразила дьявольская точность, а значит и убедительная правдивость одной хронометрической детали – «через секунду».

Бывшая жена NN, намекая, мгновенно оповестила «театр и мир», что в случае «этого секундного развития событий» она «убьет их всех обоих». По театру извилисто поползли новые убийственные слухи о наличии у бывшей жены NN немецкого охотничьего ружья Sauer – два вертикальных ствола. Знатоки утверждали – для убедительности Sauer должен выстрелить дуплетом не в финальном акте, а непосредственно после спектакля, «на поклоне», и это, несомненно, будет новым словом в мировой сценографии. А теперь ваше слово, господин Sauer!

Сам NN очень кстати должен был играть в своей пьесе пустяковую роль человека, проведшего жизнь в ожидании, профессионально мятущегося режиссера самодеятельного театра «Тайная Советница», созданного женственными силами линейного отдела полиции с запредельным номером 999-666.

Не понимая, где Бог, а где явь, путаясь в с-ложной правде вымысла, все с напряжением вглядывались в зеркальные судьбы героев предстоящего спектакля. Знатоки же с восторгом и ужасом неторопливо прикидывали варианты развития событий, предвкушая сокрушительные последствия «через секунду» после премьеры, когда, собственно, всё настоящее и начнется...

(Март, спрятать чернила и улыбнуться, 2016 г.)

Tallinn штрих.

for Eina.

Четкая картографичная Селена, нанизанная на шпиль церкви Святого Олафа и уже ритуальное восхищение: Аpollo-11, Neil Armstrong – первые на Луне. 

Большой бородатый человек в кепке, до обморока похожий «запущенной физиономией» на Сергея Довлатова – у касс Русского театра Эстонии, в очереди за звездным билетом.

Ветряный, несмотря на возраст, Старый Томас, которого однажды, в 1970 году, всё же «украли».

Интимный уют переулка Святой Катарины с домашними ароматами марципана.

Дом, где жил самый вдохновенный в своём ремесле городской мастеровой – палач.

Отдаленный звук сирены – порт, маяк, набережная туманов.

Город мастеров, как огромный павильон киностудии, где всюду зашифрованы названия фильмов... И завершающий штрих в баре «Последняя реликвия» перед вылетом – спички на небольшом подносе для моей грустной молчаливой сопровождающей с именем «влюбленности заранее» – Эйна.

– Please!

Please me…

– …Ничего не говорите ночью, утром будет не так стыдно.

(Эстонские наблюдения)

Быльная история.

(Лето в Одессе? Зима в Москве?)

Она всю жизнь прожила у моря, в Одессе, но мечтала жить еще и в Москве. Он всю жизнь прожил в Москве, но мечтал жить еще и у моря, в Одессе. Головастиками зеленых огоньков они вместе плавали в мировом сетевом океане. Не подумав, он решился и написал ее подруге во Львов, в письме кратко изложил интимное, то есть, самое главное о себе: здоровье, возраст, доход, жилье. Он был обременен опытом множества гражданских браков, о чем умолчал, и алчным, вездесующим котом с жестоким, но женским именем Жадина, он же Говядина, что подчеркнул.

Через подругу она ответила ему схожим письмом. У нее была квартира на бульваре, «который заканчивался почти морем», нервная собачка Дусечка и тяжелая история с не рожденным ребенком – измученная жизнью, она ничего не скрывала.

Они решили встретиться на нейтральной территории, у подруги, во Львове. Паталогически боясь летать, он поплелся поездом. Вместе со всеми жадинско-говядинскими делами, сдал Жадину-Говядину вздохнувшей матери и поплелся. По дороге думал: «А не дурак ли я в мои сорок пять лет?» Но пока выходило, что нет, не дурак. «Не женюсь, так Львов посмотрю»

Они встретились, совместно подавив первые мгновения неловкости и стыда. За греческим салатом, белорусским борщом и котлетами по-киевски деликатно разглядывали диковинное – себя. Он понравился ей, но она почувствовала его настроение, он понял это, отметив попутно: «Проблема умных в том, что им не бывает одиноко». После обеда гуляли, принужденно разговаривая ни о чем. Ночь он провел в гостинице. «А как же квартиры? Оформлять нотариально? А наши мамы? Лето в Одессе? Зима в Москве? А ее работа? А моя? А Дусечка с Жадиной? Боже, ну какая любовь в сорок пять?» Уснул, ничего не поняв.

Назавтра был день, заполненный пустотой разглядывания Львова. Не сговариваясь, они не поделились ночными мыслями и оказались вне мизансцены. А вечером он улетел в Москву. В самолете думал о том, чтобы написать рассказ, но рассказы его, не совпадая со временем, были не нужны в России. С другой стороны, ни одна англо и даже саксонская голова не смогла бы перевести на английский ни былинность сюжета, ни пыльность героев «Быльной истории». Однако, кроме Львова, была и другая приятность, – предвкушение встречи с родным котом.

Уже нелюбопытная мать, передавая «из рук в руки» хмурого Жадину-Говядину, в очередной раз посоветовала сыну сократить двойное имя и переименовать кота в Жратину. На этом, так и не начавшись, всё закончилось.

(Июнь-июнь, 2006-2019, Москва – Одесса – Львов – Москва)